можно носить бобровые или песцовые шапки. Это же тепловой удар получить можно. Сапоги блестят в свете свечей. Все крепкие, сытые такие, поджарые.

Выглядели они волнительно. Неловко им было, особенно при виде такого скопления служилых людей. Все же — торговцы, а это, я уверен, были именно они, малость тушевались в присутствии такого количества бояр, князей и просто сотников. Разного подхода к жизни люди и с разными мыслями и идеями.

— Здрав будь, го… господарь… — Поклонился, рукой коснувшись пола первый. Двое других действовали также, но молча. — Игорь Васильевич, милости твоей, как и просил ты нас явиться от всей Москвы, так и пришли мы…

Говорил как-то непривычно. Пытался речь ставить по старомодному, возвышенно.

— Рабы господа нашего и твои люди верные, московским людом выбранные. Кирилл Скоробовицкий, Булгак Милованов, Ждан Шипов. — Когда он имена называл, именуемый кланялся еще раз.

— С чем пожаловали?

— Видим мы, господарь, что занят ты. — Говоривший вновь поклонился. — Дела наши малые. Мы горожанами всеми, всем народом московским решили отплатить тебе добром за добро. — Вновь поклон. — Всей Москвою собрали мы… Кто сколько мог сложились… Ведь от огня ты нас спас. От разорения. Казаки твои и люди служилые, не щадя живота. — Он перекрестился, вновь поклонился. — В огонь бросались. Детишек малых вытаскивали. Женщин да стариков прикрывали. Тушили. Спасали добро и людей. Оберегли от участи страшной и разорения полного. — Он вновь отбил поклон и те, что двое за ним стояли, как болванчики повторили.

Видно было, что потеет он, нервничает. Не очень понимает с кем говорит. То ли царь, то ли зам царя, то ли просто воевода. Но подле него столько бояр сидит, а он — то есть я, во главе стола. И как вести себя. То ли на колени падать, то ли и так сойдет.

— Воинство твое… — Продолжал Скоробовицкий. — Взявши стольный град, разорению нас не придало. Грабежей и насилия не было. Боялись мы и думали недоброе. — Он вновь перекрестился, поклонился. — Прости нас за мысли недобрые. Прости, Игорь Васильевич, дураков.

Здесь он на колени все же пал. Выглядело это несколько наигранно, но все же, как это говорится — прогнулся так прогнулся. Сопровождающие последовали его примеру.

— Прости нас! Прости! — Заголосили уже все втроем.

— Тихо. — Я поднялся, отодвинул кресло, повернулся к ним. — Встаньте. Прощать вас не за что. Боялись вы за себя и близких, за добро. Бояться, это нормально. А у страха глаза велики. Пожар тушить, а как иначе-то? Москва — центр Руси. Если сгорит, то силы у нас поубавится. А сила нам сейчас ой как нужна. Верно? Собратья. — Я посмотрел на офицерский свой корпус.

Те все больше поворачивались, усаживались так, чтобы видно им было этих троих пришедших. Загудели одобрительно. Что мол, от всего сердца и от души работу делали и спасали. И коли надо будет, Москву отстоят в бою против супостата любого.

— Там, у Московской компании, людей много было. Рад я, что столько москвичей пришли поклониться мне. Спасибо сказать. Рад, что и вы явились. Только не пойму, а чего говорят мне, что вас там толпа целая? С чем пришли-то?

Вставать они пока что не собирались. Замерли согбенно, что вызывало у меня некоторое удивление. Ну не привык я к такому обращению. Если царем выберут и вот так мне все кланяться будут, то это же… Это же сколько времени на всякое чинопочитание уходит. По делу и толково надо, а не вот это вот в три погибели согнувшись, о каких-то небесных пирожках отстраненно говорить. У царя или… черт… зама его — времени-то мало, а дел вагон. Если каждого поднимать с колен и говорить более или менее разумно, то и десяти жизней не хватит.

— Мы… — Кирилл, стоя на коленях, голову поднял и заговорил после краткой паузы. — Мы, господарь, пришли тебе добром за добро воздать. Дары там. Чем смогли… — Он вновь поклонился, распрямился. — Мы так подумали. Многое бы, коли не ты, не люди твои, многое бы погибло. И отдать хоть часть этого на дело благое, тебе и людям твоим. Это же благодать настоящая.

Ого. Вот это, как говорят — подгон.

То есть там, у ворот люди и не только они, но и какие-то еще дары.

— Уважь, господарь. — Вновь поклонился в пол Кирилл. — Прими. Не откажи.

Я посмотрел на Григория, на офицеров своих всех. Те выглядели заинтересованными. Казалось, в глазах их поблескивает живой интерес к происходящему.

— Хорошо. Встаньте, хватит пол-то кафтанами дорогими протирать. Не дело это.

Но представители народа московского как сидели согбенно, так и продолжали.

— Ну что, народ мой служилый. Войско христолюбивое, пойдем, глянем, что же нам москвичи в дар принесли.

Бойцы поднимались. Все ждали, что я двинусь первым.

— Идем. — Я махнул рукой тем, кто сидел подле меня. — Поглядим.

Раболепные торговцы разогнулись, пропускали нас вперед и смешались с сотниками. Вся процессия двинулась к выходу. И через минуту, в последних лучах заходящего солнца, пред нами предстали те самые сто человек и несколько возов. Я махнул рукой, мол смотрите бойцы мои, а сам встал на крыльце, пропуская служилых людей.

Московское посольство, иначе назвать всех собравшихся было нельзя, кланялось. Некоторые падали ниц, на колени. Через мгновения им начинали следовать остальные, и в итоге за несколько секунд все пришедшие уже касались лбами московской брусчатки.

Да что же это творится-то?

— Люди московские! Спасибо за дары! Встаньте! Не следует к земле-то так гнуться!

Некоторые, видимо самые успешные и почитаемые, торговцы поднимались, встречали бояр и сотников, что вышли к ним, кланялись. Но большинство так и продолжало стоять на коленях согнувшись.

Что же со всем этим раболепием-то делать?

— Господарь. — Прогудел застывший за спиной Пантелей. — Здесь говорить просят… Молят…

Я повернулся. Все те же трое замерли подле, глаза в пол, плечи ссутулены, позы подобострастные.

— Чего хотели, люди торговые?

— Любы ли тебе, го… господарь дары наши? Чего сам не спустишься, не глянешь? Неужто прогневали мы тебя?

— Любы. — Черт, я так от них и манеру речи эту высокопарную перейму. — Любы, люди московские. Все на благо пойдет. Войску христолюбивому, чтобы ляха с земли гнать.

Они кланяться начали. Благо, что в ноги не падали, уже прогресс.

— Скажите, люди торговые. — Идея возникла в голове сама собой. Раз торг они ведут, то знают же много всего. Кто с кем и зачем. Кто кому деньги передает, кто оплачивает. — Скажите, а купцов, что ляхам благоволят, в Москве нет?

Кирилл Скоробовицкий сделал шаг вперед, вновь поклонился.

— Господарь, не смели мы говорить о