class="p1">Гирш стоял, не в силах вымолвить ни слова. Картинка счастливого мира, которую он нарисовал в воображении, померкла за одно мгновение. Его снова ждали прилавок, привередливые покупатели и разговоры с Коськой.

Никки понял, что творится в его душе.

– Не держи зла на всех из-за одного негодяя. Я попрошу, тебе будут передавать конспекты. А вечером обязательно приходи в Палашевский. Цыган тебя вчера спрашивал, а я не знал, что ответить.

Гирш кивнул, повернулся и побрел обратно в лавку.

День прошел ни шатко ни валко. Накатанный ход знакомых дел позволял прятать тревожные мысли в прогретый теплом привычки темный полог рутины. Думать о случившемся было больно. Печаль то и дело мягко прикасалась к сердцу и сжимала горло.

К обеду Гирш пришел в себя. Сославшись на расстройство желудка, он не пошел на трапезу к Макарию Ефимовичу и, оставшись в пустой лавке, принялся рассуждать.

«Почему ты горюешь? – спросил он себя. – Ведь ничего не случилось. Тебе казалось, будто университет – это светлый храм знаний, а студенты – его жрецы. На самом деле они обыкновенные люди, такие же ничтожные, как пришлые в Бирзуле. И вести себя с ними нужно точно так же. Носить с собой нож и бить безо всякой жалости».

Он тяжело вздохнул и принялся мерить шагами лавку.

«Так интересно было слушать Красницкого! Разве можно сравнить чужой конспект с живой лекцией?! Эх! И мечты жаль. Впрочем… – Он замер от пришедшей ему в голову мысли. – А ты ведь вор. Хотел присвоить чужое, не полагающееся тебе по праву. Украсть то есть. А украсть не вышло, поймали за руку. Вот и вся история, дружок. Твоя печаль – попросту огорчение карманника, которому не дали сбежать с украденным кошельком!»

Под вечер он переоделся и, уже совершенно успокоившись, отправился в Палашевский переулок. Синие сумерки наполняли улицы Москвы таинством добрых предзнаменований. Вечерние тени будили воображение, мир снова казался добрым, а будущее заманчивым.

Окна в обшарпанном двухэтажном доме без палисадника, как и в прошлый раз, были распахнуты, из них несся шум возбужденных голосов. Только спорили теперь другие студенты. Оглядевшись, Гирш заметил цыгана, сидевшего в углу с таким же презрительно-скучающим выражением лица. Цыган кивнул ему, точно старому знакомому, и приветливо улыбнулся. Гирш улыбнулся в ответ

– И если нам суждено погибнуть, сама погибель наша послужит общему делу, – запальчиво говорил студент с юношеской тонкой шеей, торчащей над воротником тужурки, и скудной молодой бородкой. – Впрочем, кто знает? Возможно, геройский подвиг наш и противность всем расчетам холодного рассудка неожиданно увенчаются успехом?

– Жертвовать своей жизнью волен каждый, – возражал ему кряжистый юноша с длинными волосами, судя по интонациям и манере держаться, хорошо воспитанный. – Но можно ли призывать к тому же других или обрекать их на подобные жертвы?

– Надежды на успех, на настоящий успех, признаюсь, во мне немного, – отвечал тонкошеий. – И знаете, о чем я молю? Чтобы в случае неудачи как можно более революционеров погибло в борьбе за правое дело, чтоб братство наше с народом освятилось кровью и послужило примером для грядущих поколений. Я лично рад бы умереть в борьбе вместе с товарищами!

– Путь спасения человечества не в насильственном разрушении существующего общественного строя и уничтожении всех социальных институтов, – степенно говорил кряжистый. – В области социальных знаний истина передается и усваивается точно так же, как и в области математики и других наук, постепенно и последовательно. Народ созрел для революции, но не созрел для самоуправления. Вот в этом и кроется подлинная трагедия личности, понимающей, что происходит вокруг!

– Что же до меня касается, какая бы судьба нас ни ожидала, успех или гибель, я надеюсь, что мне будет дано разделить общую революционную участь! – жертвенно вздымал руки тонкошеий.

Гиршу эти речи казались придуманными, фальшивыми насквозь. В голове сами собой возникли слова, которые много лет назад меламед заставил выучить наизусть:

– Подлинная трагедия человека состоит в том, что душа не дает ему стать животным, а тело мешает превратиться в ангела.

Это представлялось ему более правдоподобным и касающимся каждого человека, вне зависимости от его отношения к революции.

«Возможно, один из таких болтунов донес на меня», – с горечью подумал Гирш.

Цыган поднялся с места, подошел к нему.

– Накурено тут, – негромко произнес он хрипловатым басом. – Давай проветримся.

Табачный дым Гиршу не мешал, но отказаться от предложения было невозможно. Они пересекли палисадник и вышли на улицу. Цыган решительно направился в сторону соседнего дома и остановился только после того, как затих шум голосов из открытых окон.

– Владимир, – протянул руку цыган. – Кличка Цыган.

– Я так и подумал, – улыбнулся Гирш.

– Ну, ничего удивительного в этом нет, – сказал Цыган. – Все так думают. А ты Гирш, Григорий Херсонский из колониальной лавки Сапронова на Тверской. Верно?

– Верно! Но откуда ты знаешь?

– Я много чего знаю, – улыбнулся Цыган. – Но не все рассказываю. И не всем. Давай сразу договоримся: наши с тобой беседы останутся полной тайной.

– Тайной! – удивился Гирш. – Почему?

– Потому, что ты не такой, как все.

– Что не как все?

– Не пустомеля, как эти. – Цыган указал подбородком в сторону дома, из которого они ушли. – Болтают, чай, не на живот, а на смерть, умничают от нечего делать, братец ты мой! Эх, народец!

Он презрительно махнул рукой на дом, словно сметая его в помойное ведро, и добавил:

– Ты – другой коленкор. Поэтому зову тебя к нам.

– Куда это к вам?

– В боевую дружину. Большие дела делать, а не языком чесать.

– Боевую дружину?! – еле выговорил огорошенный Гирш.

– Да, ты не ослышался. – Цыган доверительно опустил ладонь на плечо Гирша. – Над Россией встает солнце революции, поднимается заря новой жизни. Мрачное прошлое навсегда остается за спиной. И мы, боевая организация эсеров, – защита народа от гнета самодержавия. Солнце и защита! Хочешь быть с нами?

– Хочу! – без промедления воскликнул Гирш. – Только вот стрелять я не умею!

– Этому несложно научиться, – улыбнулся Цыган. – Но пока я планирую поручить тебе другое дело.

– Бросать бомбы?

Цыган убрал руку с плеча Гирша и рассмеялся.

– Мне нравится такая решительность. Рад, что не ошибся в тебе.

Цыган достал из кармана коробку удлиненных «Асмоловских», раскрыл, вытащил папиросу с золотым ободком и протянул Гиршу.

– Угощайся.

– Спасибо, я не курю.

– Зря. Приятно и полезно.

– А в чем польза?

– Нервы успокаивает.

Цыган чиркнул спичкой, закурил и, выпустив клуб ароматного дыма, заговорил. Говорил он медленно, четко выговаривая каждое слово.

– Без постепенной эволюции народного мышления революция, предоставляющая людям вместо мира бесправия царство полной свободы, обречена на поражение. Улавливаешь мысль?

Гирш кивнул.

– Наше поколение должно