class="v">чтоб ты рухнул, проклятый,

чтоб ты сдох!

На столбе на высоком,

под которым – страна,

пермским комканым слогом

говорила она –

ВОЙНА!

Эвакуация

Больше таких поездов в моей жизни не было.

Да, велика ты, Россия, а больше некуда –

к маме на родину, в Чкалов. Железная акция.

Паника. Взрывы. Казанский. Эвакуация.

Что вы про мудрые планы Генштаба судачите?

С нами в теплушке тряслись молодые солдатики.

Слезы и страх и вопросы к залетному ворону:

Это куда ж нас везут-то в обратную сторону?

Зеленые их лица. Зеленый цвет петлиц.

Зеленые мальчишки, хранители границ.

И схлест дорожных веток. И, плечиком к войне, –

бомбежка, напоследок доставшаяся мне.

А им, уже забывшим, как жить, как воскресать,

достанется такое – вовек не рассказать.

Стучи, стучи по свету, больное колесо.

Границы больше нету. Есть фронт и тыл. И все.

«Дни до морозов считать не резон…»

Дни до морозов считать не резон.

Ранний сентябрь роскошен.

В небе станицы, глубоком, как сон,

бомбардировщиком – коршун.

Сводки все хуже. Рыдания баб

неистощимы и громки.

Голос старух и охрип, и ослаб –

похоронки.

Пьяный разбой поминальных столов.

Яростный вдовий припадок.

Вялое тягло колхозных волов,

смены казачьих лошадок.

Небо беспечно. В нем будет кружить

нынче и присно, и впредь

коршун, который все знает про жизнь

и ничего – про смерть.

Первая беседа

Голубое с палевыми облаками небо русских икон…

Это – там, на Урале или на Каме. Ухает геликон.

И хоронит допившегося соседа преданная родня.

И с распятым Богом идет беседа, первая у меня.

Бог считает, что мертвый сосед – в порядке, принят в небесный сад,

чуть похожий на Верочкин, у колодца, где антоновские висят.

Он предъявит свою хромоту как примету райскому вратарю…

Ну, а я считаю, что Бога нету. Но с кем же я говорю?

Там – цыпленка на суп. Тут – подсвинка на сало. Серый задрал коня.

Как теперь бы сказали, ты, смерть, достала, ты достала меня!

Я боюсь за родных и за все живое… Господи, чья мы сыть?..

А вокруг – только пение хоровое. С кем же мне говорить?

В нашей Третьей школе все знают точно: Бога придумал грек,

потому что жилище было непрочно в мире, где град и снег.

Но, хотя у нас снега гораздо больше, трудно здесь небесам.

Так что, с кем я сейчас беседую, Боже, я не знаю и сам…

Похоронный оркестр ушел к погосту. Это недалеко.

Татарчонок в ватнике не по росту козье пьет молоко.

А козу эту в марте от волчьей стаи спас, неизвестно кто –

на тебя все старухи грешат: отстали, темные…

Но зато, но зато, когда проносили соседа мимо ее крыльца,

о, как бабка, зимой схоронившая деда, встала, глотнув сырца,

поминальным блином не заев напитка, глядя в открытый гроб,

не спеша, как стежки по канве, не прытко крест положив на лоб, –

как она прокричала в мертвые уши в лютиках полевых,

как она прокричала в мертвые уши через толпу живых,

как она прокричала, баба Дуняша, – словно не про беду:

– Ты скажи там, Федор, Ивану и нашим – скоро я к ним приду!..

«Теперь – другое…»

Теперь – другое.

В Москве мне двор нес про любовь такое!

И все, что под покровом, все нагое

неугомонно проникало в сны.

Я думал: враки!

Но оказалось, что я жил во мраке.

Мне дружно свиньи, козы и собаки

доказывали правоту шпаны.

Все так и было –

по слову Дрына, вора и дебила.

Эпоха тыла это подтвердила:

торжествовал порок!

Кот – кошку Лушку,

петух топтал несушку,

и пинчер Джек трепал свою подружку

не всякий день, но в предрешенный срок.

А тут

границы Спарты,

указкой теребя прорехи карты,

красавица Айгюль с соседней парты

показывала робко – глазки вниз.

Она – и так?

Да пусть и через годы

она – и так?! Она, венец природы!

Но тыл являл мне случки, после – роды.

И кот весь март в загривок Лушку грыз.

И зверь, и птица

блюли свое. Что ж, надо согласиться.

Но все же это – морды. Мы же – лица!

Я на бездетность обрекал свой род…

Чего иного,

а землю не собьешь с пути земного.

Фронт убивал. Но тыл рождал нас снова.

И продолжал земной круговорот.

Птицеферма

Средь мелких плимутроков и легорнов

вальяжны, как гвардейцы, кохинхины.

Откуда-то из детства звуки горна

летят, летят сквозь заросли рябины.

Трагическое место – птицеферма.

Идет петух, величествен и мрачен,

с осанкой и судьбою Олоферна:

топор уже отточен, час назначен.

И наблюдая за народом птичьим,

и Тацита припомнишь, и Плутарха:

народ ответит полным безразличьем

на казнь высокочтимого монарха.

Лишь перышко из царского наряда

над курами летает и доныне,

да петушок невзрачный не без яда

толкует что-то о пустой гордыне.

Возвращение в Москву

Оренбургские степи. Колес чуть живое вращенье.

Возвращенье – куда и откуда? – в Москву возвращенье!

Там сейчас, что ни вечер, победно, кроваво и люто

возникают