— Я проголодалась.

— Ты постоянно голодная!— Вот теперь в его голосе появляется плохо скрываемое раздражение. — Уже и щёки округлились. Смотри, не распустись совсем!

Слово «распустись» повисает в воздухе, липкое и неприятное как плесень.

Я молчу. Проглатываю кусок вместе с обидой.

На следующей неделе он приносит глянцевый журнал. Раскрывает на странице, где счастливая беременная знаменитость в облегающем платье позирует на красной дорожке.

— Вот, посмотри. Вот как нужно выглядеть. Аккуратно, стильно. А не ходить в мешках и жевать без остановки.

Я смотрю на фотографию. На улыбающуюся женщину с идеальным макияжем и крошечным, аккуратным животиком, а потом на своё отражение в тёмном окне. На бледное лицо, на растрёпанные волосы, на свитер, очень мягкий, удобный, но действительно сидящий на мне мешковато.

— Она звезда на четвёртом месяце, — отвечаю чуть слышно. — У неё трое диетологов и стилист. А я — обыкновенный учёный. И внутри меня растёт наш с тобой ребёнок.

— Не надо истерик, — отмахивается он. — Я показываю тебе реальный пример для подражания. В твоём положении особенно важно не запускать себя.

«В твоём положении». Раньше это звучало бы как забота, теперь как диагноз. Словно ставит клеймо.

Я возвращаюсь в лабораторию. Мои формулы, мой полимер — единственное, что остаётся от меня прежней. Той, которой гордились. Я погружаюсь в расчёты, в эксперименты. Здесь я ещё всё контролирую. Здесь я — доктор химических наук Инна Соколова, а не «беременная жена», которая «распустилась».

Но даже тут меня порой настигают «неприятности». На совещании у начальника отдела меня внезапно накрывает волна слабости. Я бледнею, опираюсь о стол.

— Инна, тебе плохо? — коллеги смотрят с беспокойством.

— Всё в порядке, — я делаю глоток воды. — Просто… устала.

Я вижу, как начальник отдела, пожилой академик, качает головой.

— Тебе бы, Инна, взять больничный. Поберечь себя… и будущего учёного, — он улыбается, но в его глазах беспокойство. Он видит моё состояние, видит, как я держусь из последних сил. И я знаю, что он прав, но…если выпаду из гонки сейчас, проект отдадут другому. А это — моя единственная финансовая надежда, если…

Даже мысленно боюсь договаривать подозрения. Но они уже здесь. Тихо шевелятся на задворках сознания, вместе с растущим страхом и двумя полосками на тесте, который до сих пор храню в дальнем углу комода.

Словно это не доказательство новой жизни, а улика. Улика против меня.

Глава 2

Глава 2

Мой мир постепенно съёживается. Он больше не простирается от зала заседаний РАН до панорамных окон нашего лофта. Теперь он — прямая линия между лабораторным столом в старом здании на Ленинском проспекте и краем дивана в «Серебряном бору». Две точки. Всё, что между ними — размыто, как в дурном сне.

Токсикоз не отступает. Он меняет форму. Теперь это не утренняя тошнота, а постоянный, фоновый дискомфорт. Как морская болезнь на тихой воде. Запах химреактивов в лаборатории вызывает спазмы. Я работаю в респираторе, и коллеги смотрят на меня с жалостью. Жалость — это последнее, чего я хотела.

Моё тело больше не принадлежит мне. Оно живёт по своим законам. Я упорно набираю вес. Не потому что объедаюсь. Потому что каждый грамм — это кирпичик в стене, за которой прячется наше дитя. Но Антон видит не стену, а сломанные контуры.

Однажды вечером он приносит уже стопку глянцевых журналов. «Гламур», «Cosmopolitan», «Hello!». Раскрывает их на закладках.

— Посмотри, Инна. Внимательно посмотри!

На страницах — сияющие женщины. У них гладкие волосы, безупречный макияж, каблуки и обтягивающие платья, подчёркивающие аккуратные, будто приклеенные, животики. Они смеются, держась за руки с такими же сияющими мужьями. Подписи: «Стильная мама: как оставаться на высоте!», «Беременность — не болезнь, а новый этап гламура!».

— Вот как надо, — заявляет Антон, тыча пальцем в фотографию голливудской актрисы. — Видишь? Никаких мешков на теле, никаких отёков. Спорт, диета, самодисциплина. А ты… — его взгляд скользит по моей просторной футболке и мягким легинсам. — Ты распустилась, Инна! Совсем.

Слово «распустилась» падает между нами, как разбитая чашка. Острые осколки впиваются в кожу.

— Я не распустилась, — пытаюсь сказать спокойно, но голос предательски дрожит. — Я вынашиваю ребёнка. Мой организм работает за двоих. Это физиология.

— Физиология — не оправдание обжорству и лени! — отрезает он. — Знаешь, что мне сказал сегодня клиент? Увидел твоё фото у меня в телефоне, и не сказал — «Вау!» как раньше, а диагностировал: «Что-то она поправилась». Мне было стыдно за тебя, Инна. Стыдно!

Он не «играет», говорит это с искренней болью, словно я совершила преступление. Испортила его безупречную витрину. И в этот момент я понимаю — дело не в моём здоровье. Дело в том, что я перестала вписываться в картину его успеха. Я стала браком.

Через неделю происходит то, после чего что-то внутри меня ломается окончательно.

У меня дикий, волчий голод. Такое бывает — организм требует конкретных микроэлементов. Сегодня он требует гречки с котлетой. Я готовлю, ем за кухонным островом. Антон работает за ноутбуком в гостиной.

Я доедаю первую малюсенькую порцию, мечтая остановиться на ней, но накладываю вторую, потому что хочется ещё. Не от того, что это вкусно, а потому что не могу остановиться.

— Ты серьёзно? — Жёсткий голос звучит у меня за спиной. Я не слышала, как Антон подошёл.

Я оборачиваюсь. Он стоит, скрестив руки, и смотрит на мою тарелку с таким отвращением, будто там не гречка, а что-то неописуемо мерзкое.

— Что?

— Вторую порцию. Ты действительно собираешься это всё съесть?

Оправдываюсь заикаясь:

— Я… я голодная.

— Ты постоянно голодная! — его голос срывается на крик. — Ты хоть иногда смотришь на себя в зеркало? Видишь, во что превращаешься? Ты стала настоящей коровой!

Воздух выходит из лёгких. Словно меня ударили в солнечное сплетение.

Корова?..

Слово висит в стерильном воздухе нашей кухни, тяжёлое, уродливое, невозможное.

Я смотрю на мужа. Вижу его раздутые ноздри, презрительную складку возле губ. Он не шутит. Он действительно так видит женщину, вынашивающую его ребёнка. Скотиной, существом, которое только жрёт и толстеет.

Не могу ответить. Комок в горле такой огромный, что не пропускает ни звука. Я встаю, отставляю тарелку, иду в ванную. Запираюсь и плачу. Тихо, в полотенце, чтобы он не услышал. Потом поднимаю голову и смотрю в зеркало.

Заплаканное, опухшее лицо. Волосы всклокочены