когда все закончилась, сама поднялась, оделась, пока он еще лежал, уткнувшись лицом в матрас, содрогаясь от наслаждения, и выжидательно посмотрела на него. Это был взгляд женщины, но не ребенка – все понимающий, спокойный, чуть презрительный, а женщин он не любил. Удовольствие, таким образом, было неполным.

Он встал, натянул штаны, и, присев на край какой-то трубы, закурил, задумавшись. Девочку надо было кончать – это ясно, свидетелей он не оставлял, по опыту зная как это опасно. Но что-то не давало ему завершить так удачно начатый спектакль, и получить еще одну, вполне привычную порцию удовольствия, – нет, не жалость и уж точно не страх – все эти чувства он давно утратил, оставив где-то в таком же подвале, или кустах, или подворотне – он уже и не помнил точно, променяв их на такие же большие, умоляющие, наивные детские глаза.

Вот! Он наконец-то схватил мысль – почему так не хочется убивать девочку – в ее взгляде не было мольбы и страха – только ожидание, как будто самое ужасное с ней уже случилось и ничего хуже уже произойти не может. А ведь это не так! Он даже повеселел, поняв в чем дело. Ведь ему-то точно было известно, что может, может случиться многое, и даже хуже, ужаснее.

Как будто кто-то на небесах бросил ему вызов, решил поиграть с ним, спросил: «А сумеешь ли уничтожить, поломать, стереть этот взгляд?» Он точно знал, что сумеет, и тому, на небесах, это следовало доказать.

Но не сейчас, завтра. Ему нужно было подготовиться. Возбужденный новой идеей, он даже не сразу осознал главную свою проблему – а куда деть ребенка? Связать и оставить в подвале? Опасно. Сантехник или электрик действительно могут держать сюда путь. Район многолюдный, кто-то обязательно зайдет, услышит детский писк, поднимет шум. Тащить с собой через весь город? Еще хуже. А может быть… Да нет, опасно. Вон она как смотрит – все понимает. Нет, ну всё-таки что, если…

Рассудив, что за день ничего не случится, а если и произойдет, то уж он-то тертый калач, заметит, почует, он, как смог, запугал находящуюся в полной прострации девочку, взяв с нее обещание молчать, никому ничего не рассказывать о произошедшем, а, лишь только вернется домой, сказаться больной и улечься спать; посулив многочисленные подарки и сладости за то, что он сделал (если только завтра она придет сюда, чтобы их получить), и, представив случившееся игрой, «нашей маленькой тайной», он сам отвел малышку домой.

Девочка неожиданно легко на все согласилась, и он, провожая ее до лифта, мельком подметил, что фигуры бабушки в окне нет – волнуется, старая! С трудом подавив в себе желание зайти с малышкой в кабину, лелея в душе новое, неокрепшее еще чувство, он сочинил убедительную историю о причине ее задержки и еще немного попугал для острастки. Пообещал, что будет следить и, с легким сердцем, радостно заспешил по своим делам.

А малышка, зайдя в лифт, нажала самую последнюю, двенадцатую кнопку, хотя жила на пятом этаже. Она точно знала, что завтра ни за что не сможет зайти в этот вонючий подвал, и что бабушка, уже, наверное, умерла от беспокойства, и что она успеет, даже он следит, успеет, пробежать из кабины на общий подъездный балкон и, не думая ни секунды, (ведь самое страшное в жизни уже случилось) – вниз, вниз, головой вниз, чтоб только побыстрее вылетели из нее эти воспоминания, и солоновато-горький привкус во рту, и запах, самое главное, мерзкий, тошнотворный запах.

Глава 1

Я судорожно вздрогнула и резко открыла глаза. Мерзкий, тошнотворный запах все еще стоял в носу, так, словно я вновь оказалась в том подвале. На ходу включая везде свет, прошла на кухню, попила водички. Кошмар не отпускал, от воды стало еще муторнее, противнее, и, показалось, что большая скользкая жаба заворочалась у меня в желудке.

Так всегда было, когда мне снился этот проклятый сон – последние четырнадцать лет, если быть точной, пора бы уже и привыкнуть. Хорошо зная, что может помочь, я настежь открыла окно – прохладная августовская ночь медленно вползла в комнату и наваждение потихоньку прошло, я снова была у себя дома в чистенькой, свежеотремонтированной квартире, а вонючий сырой подвал исчез, остался где-то там, в подсознании.

Было холодно, но я мужественно стояла и мерзла перед открытым окном. По опыту знала: если не проснуться окончательно, то легко можно, закрыв глаза, снова вернуться в кошмар. А там так больно и страшно, что, кажется, уже не выбраться, и сил нет даже вздохнуть. Да и зачем это – дышать? Все уже решено, и отступление, как говаривал великий реформатор, подобно смерти.

Вдруг огромная кудлатая башка сунулась мне в руку, напугав до полусмерти.

– Дик, ты с ума сошел! Тебя запросто можно принять за чудовище! – воскликнула я, рассмеявшись, радуясь втайне, что собака отвлекла меня от скорбных мыслей.

Местный дворовой пес – Дик, выпрашивал еду. Я живу на первом этаже древнего, двухэтажного дома еще сталинской постройки, окна моего этажа располагаются совсем низко – в полуметре от земли и, при желании, Дик легко мог бы заскочить в квартиру, если бы не знал, что получит за это сильнейший нагоняй.

Меняя, при ремонте, старые рамы на пластиковые стеклопакеты, я не стала устанавливать решетки. Ну, в самом деле, что у меня красть серьезным ворам? Пару золотых колечек да телевизор с компьютером? Мелковато. А шпану всех мастей успешно отпугивал Дик, живший прямо под окнами.

Вид у собаки в самом деле был ужасный – огромный, лохматый кавказец с людоедской усмешкой на клыкастой морде. Но под большим, поросшим спутанной шерстью телом, таилось доброе сердце – Дик был любимчиком всего двора. Местные мамаши без опаски оставляли под его охраной коляску с младенцем, если требовалось, к примеру, заскочить в магазин, точно зная, что к ней никто близко не подойдет, пока сама мать этого не позволит. Он тысячу раз спасал от лютой смерти в зимнюю стужу окрестных алкашей, безошибочно разводя выпивох по домам, а однажды громким лаем перебудил всю округу – в подвале в ту ночь случилась утечка газа.

В общем, другом Дик был верным, и сейчас этот друг, нагло заглядывая мне в лицо голодными, абсолютно человеческими глазами, нахально выпрашивал что-нибудь вкусненького.

– На, жри, троглодит! – вздыхая, я отдала ему оставшиеся от ужина сосиски. – Что за взгляд – если бы сама тебя вечером не покормила, поверила бы, что ты