карманный терминал и карманная вычислительная машина в одном корпусе, — перечислил он. — Лёша, у тебя будущее хоть иногда соблюдает технику безопасности?

— Редко.

— Уже лучше. А связь?

— Сначала провода, потом радиоканалы, потом сети, которые обычный человек вообще перестанет замечать. Он будет писать письмо, смотреть справочник, вызывать карту города, отправлять снимок — и не думать, где там коммутатор, где память, где чужой вычислительный центр.

— Снимок, — повторил Громов. — То есть с экраном.

— С цветным экраном. И не таким, как у нашей «Сферы-80».

Громов автоматически прищурился, словно перед ним уже лежал лист миллиметровки.

— У «Сферы» тридцать две позиции на двадцать четыре строки, — сказал он. — Если брать знак восемь на восемь точек, это двести пятьдесят шесть на сто девяносто две. Чуть меньше пятидесяти тысяч точек.

— В хорошем устройстве — чуть более трёх миллионов точек. В кадре на каждую точку обычно отводят двадцать четыре бита: по восемь на красный, зелёный и синий. А в некоторых режимах — уже тридцать, по десять на каждый цвет.

Громов остановился.

— Три миллиона? На стекле размером с ладонь?

— Да.

— Это в шестьдесят раз больше нашей полной экранной сетки, — сказал Громов. — Такой экран сам по себе съест всё, что мы называем видеопамятью, и попросит добавки.

— Попросит не один раз, — сказал Морозов. — То, что ты видишь на экране, сначала лежит в памяти как кадр. Пока один кадр показывается, второй уже готовят, чтобы картинка не рвалась. Иногда держат ещё служебные слои, шрифты, значки, куски будущих кадров. Поэтому видеопамять — это не один экран. Это несколько экранов плюс всё хозяйство вокруг них.

Громов потер переносицу.

— Несколько полных экранов в памяти одновременно?

— Да.

— И это только экран.

— Только экран, — подтвердил Морозов. — Он спокойно показывает движущуюся картинку: шестьдесят кадров в секунду. В некоторых режимах — сто двадцать.

Женя несколько секунд молчал. Смотрел не на улицу, а куда-то внутрь воображаемой схемы: три миллиона точек, цвет, синхронизация, память, процессор, который не разваливается от одной мысли об этом.

— Лёша, это же не карманная ЭВМ, — сказал он наконец. — Это маленький вычислительный центр с телефонной трубкой.

— И записной книжкой. И фотоаппаратом. И библиотекой. И картой города.

— Не добивай.

— С памятью больше, чем у всего нашего отдела вместе с ближайшим вычислительным центром.

— Сколько?

Морозов усмехнулся.

— Если сказать честно, ты решишь, что я издеваюсь.

— Говори.

— Миллиарды байт в обычном устройстве. Потом — сотни миллиардов. Для хранения дома — триллионы.

Громов остановился так резко, что каблук скользнул по утоптанному снегу.

— Триллионы байт?

— Да.

— В квартире?

— На столе. В кармане — меньше, но все равно чудовищно много по нынешним меркам. И самое смешное: через несколько лет после этого людям снова будет не хватать места. Документы, снимки, музыка, переписка, справочники, программы — повседневные дела быстро забивают любой запас.

Он помолчал и добавил:

— А половину памяти, если честно, будут занимать фотографии и видео кошек.

Громов несколько секунд молчал.

— Вот теперь поверил, — сказал он наконец.

— В триллионы байт?

— Нет. В то, что это не красивая сказка, а реальность будущего. Триллионы байт можно придумать. А кошек — нет.

— Подожди. Дальше неприятнее для программистов.

Они снова пошли. Ветер нес вдоль вала сухую снежную пыль, и она шуршала по ботинкам, как мелкий песок.

— Сейчас мы радуемся процессору с несколькими тысячами транзисторов, — сказал Морозов. — Потом счет пойдет на сотни тысяч. На миллионы. На миллиарды транзисторов на одном кристалле.

— Миллиарды, — повторил Громов глухо.

— И упрется всё не только в количество. Частоту нельзя поднимать бесконечно: тепло, питание, задержки. Поэтому один процессор начнут делать как маленькую артель внутри кристалла. Несколько вычислительных ядер. Потом десятки. Отдельные блоки для графики, для шифрования, для связи, для вычислений, которые сейчас кажутся экзотикой.

— Несколько процессоров в одном корпусе?

— В одном кристалле.

— И программа должна уметь делить работу между ними.

— Низкоуровневая — да. Если ты пишешь близко к железу, тебе придётся понимать, кто в какой кусок памяти лезет и в какой момент. Иначе два ядра одновременно изменят одни и те же данные, а результат будет зависеть от случайного порядка команд.

Громов поморщился.

— Общая память без дисциплины. Не продолжай. У меня от этого болят зубы.

— Но большинство будущих программистов от этого отгородят, — сказал Морозов. — Им дадут языки и среды, где память спрятана за стенкой. Пишешь не под конкретный процессор, а под условную машину. Она сама проверяет границы, сама раскладывает часть работы, а иногда прямо на ходу переводит твой текст в команды того железа, на котором он оказался.

— То есть программа одна, а машины разные?

— В этом и смысл. Написал один раз — запускаешь на разных машинах, если для них сделали такую прослойку. Не идеально, но достаточно хорошо.

— Звучит как ересь.

— Это та же ересь, которую мы протаскиваем через Микробейсик, — сказал Морозов. — По меркам ассемблера он чудовищно прожорлив. Но школьник пишет простые команды цикла и не думает, где у нас видеопамять, какой порт у клавиатуры и сколько тактов занимает переход. Если интерпретатор есть на «Сфере-80», его можно написать для «Сферы-82» и для другой машины. Алгоритм поедет за ним.

— Машинная независимость, — медленно сказал Громов.

— Она. Цена — эффективность. Когда процессоры станут слишком быстрыми, люди начнут платить скоростью за удобство. Перестанут считать каждый такт, каждый байт, каждую лишнюю копию массива. Кривой алгоритм прикроют быстрым кристаллом и лишней памятью.

— Будут писать тяп-ляп?

— Многие. Не все. Хорошие инженеры останутся. Но средняя программа станет жирнее, медленнее и абстрактнее. Зато её сможет написать человек, который никогда не держал в руках схему процессора.

Громов долго молчал.

— Ненавижу, — сказал он наконец. — Но здравое зерно вижу.

— Вот это и есть будущее программирования: меньше боли возле железа, больше переносимости, больше людей у клавиатуры. И больше мусора.

Морозов коротко рассмеялся. Смех вышел не веселым, но живым.

— Будут и другие машины. Не такие, где программист выписывает каждый шаг. Их будут учить на примерах.

— Учить?

— Нейронные сети. Не электронный мозг в газетном смысле. Большая математическая конструкция. Ей показывают миллионы