мы… — она запнулась, подбирая более подходящие слова.

Я почти слышал, как она прокручивает в голове формулировки, чтобы не звучать как конченая стерва.

— Если мы примем решение… — пробормотала бывшая.

— О прекращении поддерживающей терапии?

Врач сказал это спокойно. Без малейшего осуждения. Продемонстрировав профессиональное спокойствие.

— Формально это, конечно, возможно. Но требуется согласие ближайших

родственников, юридически оформленное. Но я рекомендую… — но он не смог договорить.

— Я понимаю, что вы рекомендуете, — перебила доктора Оля. — Но вы сами сказали: шансов практически нет. Зачем мучить человека?

Я мысленно заржал у себя в голове.

Мучить? Меня? Оля, дорогая, единственное, что меня сейчас мучает — это твой голос. Как же ты будешь краснеть, когда я очнусь и лично спрошу, какого чёрта ты тут распоряжаешься моей жизнью, как своей собственностью.

— Спасибо, доктор… Мы подумаем… — сказала Даша. — Мам, давай не сегодня?

— Доча… — голос Оли стал мягче, почти ласковым, похожим на тот самый тон, которым она уговаривала меня купить ей новую шубку из песца. — Мы должны быть реалистами! Твой отец…

Она запнулась.

На секунду мне даже показалось, что сейчас из неё прорвется что-то настоящее. Боль. Может быть даже капля горя и сопереживания.

— … он бы не хотел быть обузой! — резко закончила она.

Обузой.

Я И ОБУЗОЙ! НУ КЛАСС!

Все эти годы, что мы были вместе, я пахал как проклятый с самого утра до позднего вечера. Построил юридическую практику абсолютно с нуля. Вытащил свою семью из съёмной тесной однушки в Бутово до просторной трёшки в центре. Оплатил Олины шубы, курорты, машины. Отложил на Дашино будущее, образование. На её счёте ровно столько денег, чтобы она не знала проблем. И теперь, когда я лежу здесь, беспомощный и безмолвный, я — обуза! Зашибись!

Знаете, есть такая поговорка:

«Юрист не плачет, юрист готовится к суду».

В моей голове уже созревал иск. Ответчики: Ольга Викторовна Соболева и Дарья Андреевна Соболева. Статья: попытка ускорить получение наследства путём отключения потерпевшего от аппарата жизнеобеспечения. Иск морального вреда — оценить по максимуму. Пени. Неустойка. Адвокатские издержки. Всё по максимуму!

Жаль только, что судьёй в этом процессе будет, ну максимум, моя собственная совесть. Она, сука, всегда была на моей стороне, но сейчас почему-то молчит.

— Мы подпишем документы завтра! — сказала Оля.

Уверенно. Без капли колебаний.

— Доктор, подготовьте всё необходимое для процесса.

— Хорошо, — врач вздохнул. — Я распоряжусь нашему юристу.

Шаги. Скрип двери. Я остался в палате совершенно один в этой темноте.

Только я и тишина. И ещё мысли о том, что завтра меня просто выключат. Как ненужный прибор, отслуживший свой срок. Как надоевшую игрушку, которую выбросили на помойку, потому что она перестала развлекать ребёнка.

И знаете что? Я не чувствовал страха, нет. Только чувствовал безграничную злость.

Такую холодную, профессиональную злость, которая всегда помогала мне выигрывать дела в суде. Злость, которая превращала меня из обычного человека в машину для уничтожения оппонентов по процессу.

Они хотят меня выключить? Они хотят получить моё наследство? Мои счета? Мою квартиру? Все мои накопления? ДА ВОТ ХРЕН ТАМ ПЛАВАЛ!!!

Оля, ты думаешь, я не предусмотрел такой расклад? Ты думаешь, юрист с более чем двадцатилетним стажем не подстелил себе соломку?

Завещание лежало в сейфе у моего помощника. И там было прописано всё! Каждая копейка! Каждая акция! Каждая доля в имуществе!

Дашина доля так и будет её. Она под контролем до совершеннолетия дочки. Олина ровно столько, сколько я был обязан выплатить по решению суда о разводе, что я уже сделал. Ни копейкой больше ты не получишь! Вот же она охре… Удивится, когда поймёт, что лишилась кормушки.

И если они отключат меня до того, как я выйду из комы, мне будет грустно только по одной причине: что я не увижу лица этой суки, когда она всё осознает.

Но это будет потом.

А сейчас… Сейчас я и дальше лежал в темноте и слушал, как пищат приборы. Как медсёстры ходят по коридору. Как где-то вдалеке плачет ребёнок (в этой клинике было ещё и родильное отделение парой этажей выше).

Я ХОТЕЛ ЖИТЬ!!!

Понимаете? Я, циничный юрист, который видел столько смертей, разводов, предательств и подстав, что мог бы написать учебник по человеческой подлости, хотел жить.

Жизнь — это единственная игра, в которой стоит участвовать. Даже если ты сейчас в коме, тебя предали самые, как казалось, близкие люди и завтра тебя выключат… И в этот момент дверь палаты открылась.

Снова.

Я напряг слух, пытаясь понять, кто это сюда вошёл. Шагов было двое. Легкие, уверенные, без той осторожной приторности, с которой ходят медсёстры. И третий — цокающий, уже знакомый.

— Вот, тот больной, о котором мы с вами говорили. Лежит у нас тут, — голос Маргариты Павловны, моей лечащей врачихи, звучал неестественно бодро. — Как я и говорила, состояние у него стабильно тяжёлое, но завтра… — она запнулась. — В общем, родственники приняли решение по его отключению от аппарата жизнеобеспечения.

— Мы в курсе текущей ситуации по Соболеву, — ответил мужской голос: низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой. — Именно поэтому мы и выбрали его из всех больных.

— Ваш проект, как вы там говорили… научная работа от министерства? Верно, господа? — Маргарита Павловна пыталась звучать профессионально, но в её голосе чувствовалось любопытство.

— Да, всё верно! Мы готовим проект по заданию министерства, — раздался второй мужской голос.

Он был моложе. С легкой насмешкой. Я давно научился вычислять многое по голосу человека рядом.

— Особые случаи, как этот. Нам важно получить все данные, — сказал он.

— Я понимаю… Вы уж простите мне мой интерес, просто не каждый день к нам приезжают из самого министерства здравоохранения, — Маргарита Павловна немного помолчала, а потом спросила. — Я вам ещё нужна или могу оставить вас?

— Маргарита Павловна, можете идти. Вы и так уже много сделали для нас, — первый голос, низкий, стал чуть тише. — Мы позовём вас, когда закончим тут со всем.

— Разумеется! Если что, я буду неподалеку. В ординаторской, — эхом отозвалась она.

Шаги. Скрип двери. Щелчок.

Она ушла. Я остался наедине с этими двумя незнакомцами.

Тишина.

Я слышал, как они дышат. Как один из них проходит к окну, щёлкает чем-то.

— Камеры в палате отключены, — сказал молодой голос. — Можем работать.

— Хорошо, — ответил низкий. — Тогда приступаем.

Я почувствовал, как кто-то приблизился к кровати. Запах какой-то новый… Нет не лекарства… Что-то другое… Металл? Сложно описать. Как пахнет после грозы, знаете вот такое?

— Вы нас слышите? — спросил низкий голос, прямо надо мной.

Я кричал что было сил изнутри.

— ДА, Я ВАС СЛЫШУ!!! СЛЫШУ!!! — но