— Значит так, — докладывает Файб. — По машине: задержка по каналу управления сохраняется. Формально в допуске, но на сверхмалых высотах ощущается отчетливо. Особенно в боковой ветер.

Он смотрит на дорогу и сосредоточенно морщит лоб. В его темных волосах появилась ранняя седина, которую я до этого не замечала.

— Да, докладывал уже. Нет, автоматика не плавает, она будто спорит с пилотом. Это разные вещи. Я считаю риск неоправданным.

За этой фразой следует напряженная пауза, во время которой Герман только сильнее сжимает руль.

— Я понимаю, что сроки. И что решение не за мной… Но если мы обнулим машину, нас тоже по голове не погладят.

Я знаю, кому он это говорит. Командиру авиабазы. Пока еще ему, да.

— Ответственность беру! — жестко добавляет он. — Рапорт оформлю сегодня.

Связь обрывается. Машина летит вдоль серых домов, углубляясь в город.

— Так о чем ты хотела поговорить?

Не думаю, что этот разговор стоит заводить в дороге. Нужно хотя бы остановиться. Герман становится бешеным, если что-то идет не так. Два года назад он тоже бесился. Бесился, да. Но и действовал. Искал транспорт, ругался, требовал, выжимал из машины все, что из нее можно было выжать. Возможно, Файб, как и я, думает, что если бы он только успел — все было бы иначе, и нашему ребенку не так давно мы бы справили год. Но, скорее всего, он вообще о нем не вспоминает. Иначе он ни за что не потащил бы меня хрен знает куда в день, когда мы его потеряли!

Пока я плаваю в своих мыслях, машина выныривает на противоположном конце города, откуда совершенно внезапно открывается завораживающий вид на океан. Темный, холодный, живой… Машина замедляется, съезжая в тоннель. Немного петляет по серпантину и останавливается напротив дома в одном из многочисленных дачных кооперативов, которые теперь все почему-то называют коттеджными поселками.

— Прошу! — Герман бахает руками по рулю и решительно выпрыгивает из машины. Я за мужем не спешу. Жду, когда дверь откроется. В таких моментах он настоящий джентльмен. И дверь откроет, и пальто подаст.

Растерянно оглядываюсь.

Место кажется абсолютно чужим, но в то же время таким знакомым! Как пейзаж, который видел когда-то давно, или кадр из прошлой жизни. Побережье здесь не сказать, что дикое, но и не вылизанное до стерильности. Зима обнажает его до костей. Склоны сопок покрыты редким лесом: между корявых дубов и берез темнеют силуэты корейской сосны, а по земле стелются кусты шиповника с почерневшими ягодами, сухие стебли полыни да низкие заросли лещины.

С моря тянет солью и холодом. Воздух влажный, тяжелый, он оседает на коже соленой пленкой. Откуда-то снизу доносится шум волн, лениво разбивающихся о камни. Пейзаж здесь совсем не открыточный. Зато такой честный, что лжи внутри не остается места…

— Я хочу развестись, — шепчу, чувствуя, как от облегчения подкашиваются колени. Слова срываются с губ почти беззвучно, но Герман, кажется, улавливает их суть. Его плечи каменеют. Но когда он оборачивается и, взяв за руку, как ни в чем не бывало, настойчиво начинает тянуть к дому, я начинаю в том сомневаться.

Светлый фасад, симметрия, строгие линии. Колоны! Вовсе не декоративные, а вполне себе настоящие. Высокие окна с частыми переплетами, темная черепица, аккуратный фронтон. Этот дом стоит немного в стороне от остальных и не походит ни на один из них. Там всё преимущественно наклепанные как под копирку барнхаусы и такие же однообразные коттеджи в стиле сканди. У этого дома совсем другая архитектура.

Под ногами хрустит гравий. Выложенная камнем дорожка прихвачена льдом. Вдоль нее высажены низкие кусты можжевельника. Где-то под снежной крошкой угадываются очертания клумб — летом здесь, наверное, цветут гортензии или пионы.

Герман достает ключ из кармана. Уверенно открывает дверь. И оглядывается, проверяя, не дала ли я деру, пока он был занят. А я что? Я стою. Потому что давно уже поняла — бежать от него нет смысла. Избавиться от Германа Файба я смогу исключительно, если он сам этого захочет.

Я не спрашиваю, зачем мы здесь. Мужа это задевает. Он ждал от меня живого интереса, наверное. Хотел эмоций. А я не могу их дать. Не получается. Точней… Не получалось, а теперь я уж и не стараюсь. Махнула на все рукой.

— Зима, ну чего стоишь? Проходи. Инспектируй вверенную жилплощадь.

Герман стаскивает куртку. Разувается. Я туплю.

— Кому вверенную?

— Тебе! Дарю! — разводит руками. В его жестах мне видится что-то резкое, нервное. — Хватит тебя по служебным халупам таскать, а? Прав Северинов. Какой женщине это понравится? Особенно такой нежной девчонке, как ты…

Для него я все еще девчонка. Хотя мы женаты уже пять лет. Если верить свекру, так будет всегда. Потому что, сколько бы лет мне ни было, Герману один черт будет на семнадцать лет больше.

В душе что-то противно сжимается.

— Герман, ты слышал, что я сказала?

— Дом новый. Ремонт… сама видишь. Меня все устраивает, но если ты опять захочешь перекрасить стены в какой-нибудь дикий цвет — только скажи. Все переделаем. Ну и мебель надо будет заказать, да. Впрочем, я знаешь как думаю? Кинем матрас и…

— Я хочу развестись, Герман. Пожалуйста.

Файб все-таки взрывается:

— Я ей дом дарю, а она — развестись! Что с тобой не так?!

— Даришь дом? — удивляюсь я.

— Да! Ты же хотела? Сначала ныла, что тебе в поселке не нравится… Когда переехали в гарнизон побольше — разонравилась все и там.

— А у меня не было причин ныть?! Да если бы не этот поселок в жопе мира, если бы мы доехали до больницы…

— Знаешь, где у меня уже эти «если бы»?! — муж прерывает мою пылкую речь, рубанув ребром ладони по шее: — Вот тут! Я не могу каждый божий день думать о твоем выкидыше и посыпать голову пеплом! Это уже случилось. Нужно двигаться дальше. Все.

Его слова теряют смысл, и все, что он говорит дальше, я в целом не слышу, клещом вцепившись в…

— Каждый?! Сегодня два года, Герман. А ты даже этого не вспомнил. Каждый… Ты уж меня не смеши. — Я устало опускаюсь на какую-то коробку, стоящую посреди гостиной. Внутри дрожит каждая клеточка. Нервы натянуты — аж звенят. Не может он думать, видите ли! О моем… моем выкидыше!

— Я вспомнил, Дана. Думаешь, какого черта я потащил