Но и самая суровая мера наказания для уголовных преступников – каторга – не только не способствовала исцелению общественных язв, а скорее вела к распространению настроений антиобщественных, вплоть до революционных. Как отметил еще Достоевский, главное мучительство на каторге заключалось в бесцельности и бессмысленности каторжного быта, каторжной работы, каторжной системы отношений. Этот вид наказания был тяжек: достаточно вспомнить, что еще в 1870-х годах осужденные должны были пройти бо´льшую часть пути до «весьма отдаленных мест» в кандалах, пешком, по Сибирскому тракту, убийственные качества которого описал Чехов («Из Сибири»). Впрочем, транспортировка морем, в раскаленных и душных трюмах пароходов, через тропики и экватор, была немногим лучше пешего этапа. Но сии муки и тяготы никого не вели к исправлению. На самой каторге осужденных медленно убивали – нравственно и физически – нудная и бессмысленная работа, унизительные телесные наказания (давно отмененные «на воле», они применялись к осужденным вплоть до революции 1905 года), произвол развращенной администрации, верховенство отпетых головорезов-уголовников, голод, грязь, вши и прочие прелести, изображенные репортером Власом Дорошевичем в сборнике документальных очерков «Сахалин».

Дорошевич, почти три года изучавший быт Сахалинской каторги, подметил особенности каторжного менталитета, родственные мировоззрению революционеров: безбожие как следствие озлобленности против общества и примитивный материализм, доходящий до цинизма. Один из персонажей его книги, убийца, повинный в гибели пяти человек, вполне в духе большевистского «воинствующего атеизма» говорит: «Я в Бога не верую, я – по Дарвину…» Другой, грабитель, пообразованнее, развивает мысль: «ТАМ – ничего нет. И души нет. 〈…〉 Я нарочно убивал собак, чтобы посмотреть… Что человек помирает, что собака – все равно». И к пришедшему в каторжный барак священнику отношение «чисто в натуре» большевистское: «Тут священное поёшь, – жалуется Власу Михайловичу священник, – а рядом на нарах непотребные слова, хохот, каждое твое слово подхватывают, переиначивают, кощунствуют… Ишь – кричат – долгогривый, гнусить сюда пришел».

Уголовно-каторжное мироощущение – ожесточенное, разрушительное, отрицающее смысл насущного социального бытия, – бесспорно, повлияло на формирование идеологии «борцов революции». Условий для этого было предостаточно: одни и те же – для уголовников и «политических» – дома предварительного заключения, пересыльные тюрьмы, этапы, поселения ссыльных… Да и сама каторга: те «товарищи» из подпольных организаций, которым посчастливилось заслужить ее кандалы, становились в революционной среде «законодателями мод». Тюрьма, каторга и ссылка стали мировоззренческими университетами для будущих анархистов, эсеров и большевиков.

Формируя антиобщественную идеологию, тюремно-каторжная среда способствовала росту самосознания преступного мира и созданию его собственных структур – зародышей организованной преступности. Одним из признаков образования в России таких социальных структур стало появление уголовного жаргона. Впрочем, зародился он на воле: в середине XIX века в среде офеней – бродячих торговцев, не брезговавших мелким жульничеством, – уже бытовал свой язык, именуемый «мазовецким» (от слова «маз» – «приятель, пацан, браток»). В конце XIX века этот термин был вытеснен словом «товарищ». Влас Дорошевич пишет: «„Товарищ“ – на каторге великое слово. В слове „товарищ“ заключается договор на жизнь и смерть… Даже письма пишут не иначе как „Любезнейший наш товарищ“, „Премногоуважаемый наш товарищ“».

Уголовный жаргон оказался живучим и очень подвижным явлением. Постоянно меняясь, трансформируясь сначала в предреволюционную «блатную музыку», потом в гулаговскую «феню», наконец в постсоветский бандитский говорок, он оказал немалое влияние на современный русский литературный язык: можно привести примеры прочно вошедших в него уголовных жаргонизмов дореволюционного происхождения: «барахло» и «бушлат», «братва» и «гопник», «волынить» и «засы´паться», «жулик» и «пацан», «стрематься» и «тырить»…

Уголовная лексика активнейшим образом проникала и в речь революционеров, участников подпольных организаций, появившихся в 1860-х и умножившихся в 1870-х годах. Впрочем, удивительного здесь ничего нет: революционеры-конспираторы, как и профессиональные преступники, нуждались в собственном языковом коде. Пресловутое «товарищ», обретая новое значение, перекочевало из языка каторжников в лексику революционеров и стало в их среде почетным обращением своего к своему:

                   Наше слово гордое «товарищ»

                   Нам дороже всех красивых слов.

По этой же причине уголовно-сентиментальное обращение «браток», «братишка» и производный термин «братва» так удачно переплелись с революционно-социалистическим понятием всеобщего «братства». В годы Гражданской войны «братками» называли себя представители передового отряда революции – красные матросы. А в песне про 1-ю Конную пели: «Буденный, наш братишка…» Кстати, 1-я Конная в 1919–1920 годах прославилась своими бандитскими эскападами, пожалуй, больше, чем военными победами.

Преступление и… оправдание

Между революционной и преступной средой, конечно же, есть важное различие: цель действий. Альтруистическое и фанатичное служение идее «светлого будущего», достигаемого в революционной борьбе, – и эгоистическое стремление к сытой и веселой жизни любой ценой. Впрочем, и тут пропасть не так уж непреодолима: вспомним гедонизм социалиста-революционера Азефа или стяжательство религиозного коммуниста Гапона. Отметим и тот факт, что и преступная среда время от времени рождала веселых Картушей и благородных Робин Гудов, идейных борцов против частной собственности и спокойного сна обывателей. И уж в чем точно сходились преступники и борцы за светлое будущее – так это в стремлении скрыть пружины и механизмы своей деятельности от глаз общества, создать тайные организации с жесткой дисциплиной и далеко манящей стратегией.

Исторический параллелизм: подпольные революционные партии и преступные синдикаты начали появляться в России практически одновременно: в 1860–1870-х годах. «Нечаевское дело» – суд над первой в России подпольной конспиративной революционной организацией – почти совпадает по времени с «делом червонных валетов», в ходе которого, тоже впервые, была разоблачена разветвленная преступная сеть, орудовавшая в крупнейших городах империи. Даже количество подсудимых в обоих процессах примерно одинаково: около полусотни. Увы, это было только начало. В последующие десятилетия и революционное подполье, и криминальные сообщества стремительно растут вопреки усилиям властей.

4 апреля 1866 года отставной студент Дмитрий Каракозов покусился на жизнь царя-освободителя у ворот Летнего сада. 24 января 1878 года девица Вера Засулич стреляла в петербургского градоначальника Ф. Ф. Трепова, тяжело ранив его. Эти два события знаменуют начало целой эпохи в истории «одной шестой части суши»: эпохи политического террора. С тех пор террор – «сверху» или «снизу», «красный» или «белый», замешенный на идейном, национальном или религиозном фанатизме – был и остается ключевым механизмом решения социально-политических вопросов: в царской России, в СССР, на постсоветском пространстве.

Волны террора то накатывали на Россию, то временно отступали, унося трупы убиенных. Царь Александр II, его сын великий князь Сергей Александрович, премьер-министр Столыпин, министры Боголепов, Сипягин и Плеве, отставной министр Сахаров, градоначальники фон дер Лауниц, Клейгельс, Шувалов, генерал-губернаторы Бобриков, Вонлярлярский, губернаторы Богданович, Блок, Старынкевич и десятки других «столпов империи» пали жертвами революционного террора. Террор оказался непобедим по одной простой причине: общество одобряло его. Оправдывало нравственно. Точно так же, как присяжные – петербургские обыватели – оправдали Веру Засулич, вняв семинарскому красноречию адвоката Александрова и либеральным увещеваниям председателя суда Кони. Убийство стало