белое, до рези в глазах. И маски, если особенно не присматриваться, были тоже одинаковыми. О, эта досадливая идентичность – причина, по которой обе старались избегать друг друга большую часть жизни. Стояли по разные стороны залы приёмов на семейных собраниях и криптских праздниках, переходили на другую сторону улицы при встрече в городе.

Они были совершенно разными людьми – это очевидно. Но не для окружающих, не для Крипты, не для семейного совета, возможно, даже не для собственных родителей. И уж конечно, не для господина Надеи. Пока нет.

– Солнце-ва-а-а… – едва ли не промурлыкал учитель.

И Солнцева резко отвернулась от кузины, сжимая в руках тканевую болванку. От обманчиво ласковой интонации в голосе господина Надеи на руках и шее проклюнулись мурашки. Не поднимая на него глаз, Солнцева послушно подкрутила дрожащими пальцами вентиль, вынуждая пламя горелки почти затухнуть. Она всё ещё чувствовала учительский взгляд, и про себя молила предков, чтобы он наконец вернулся на мужскую половину зала.

Солнцева положила перед собой болванку тряпичной куклы. Упёрлась ладонями в чёрную столешницу и прикрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями. Прийти в себя, наконец. С самого утра болела голова. И сейчас, с каждым стеклянным звоном, шипением выплеснувшейся эссенции и стуком молотка давление на лоб только нарастало.

Ей было не по себе здесь. Жутко от слишком ровных рядов парт, от порядка, в котором были рассажены восемнадцатилетние неофиты – всё так вылизано, выверено, не по-настоящему, неправильно. От отсутствия рядом Лады или хотя бы Дары, от самого огромного пространства алхимической лаборатории, её высоченных потолков. От пестроты чужих масок, почти светящихся в полумраке. И от мужской половины зала, где из ядовитой суспензии выплавляли кинжалы – от холодного лязга металла её подташнивало.

Солнцева смотрела на болванку Берегини. А в голове было совсем пусто. Она готовилась ко всему этому очень долго, вероятно, полжизни: академический диагностике, Дню П., Наречению, но… Но, когда пришло время, всё необходимое, нужное просто… испарилось из головы.

«Соберись-соберись-соберись…»

Она вчера так и не смогла уснуть. Она совсем не спала.

Сделав два коротких вдоха и долгий выдох, пытаясь не поддаваться ни панике, ни усталости, Солнцева заставила себя вернуться к белой тканевой заготовке на гладкой и чёрной столешнице. От бессонной ночи в глазах рябило, а в голову лезла бессвязная ерунда. От волнений пальцы тряслись, а вместе с ними и болванка будущей куклы.

Берегиня – что может быть проще? Они сделали с Ладой их сотни. Старшая сестра натаскала Солнцеву так, что та могла бы скручивать Берегинь с закрытыми глазами, даже подскочив среди ночи. По крайней мере, она так думала…

На кукле не должно быть швов, никаких швов, только и всего.

«Милая, от этого зависит твой День П., – пронёсся в голове голос старшей сестры. – Не облажайся».

Солнцева со злостью сорвала со столешницы красный треугольный лоскут и обернула его вокруг безликой головы болванки. Всё было правильно, Крипта задери! Как нужно. Берегиня уже обретала необходимые очертания: тело, обтянутое чёрным сарафаном, голова в багряном платке, руки – рукава белой сорочки, набитые ватой. Всё было как надо. Но пальцы Солнцевой отчего-то мелко подрагивали. И хотелось ударить ими по столу, чтобы этот нелепый тремор прекратился. Она же всё испортит… Артефакторика – не самое сложное в предстоящей череде испытаний. А Солнцевой всё никак не удавалось собрать в стройный ряд расползающиеся мысли.

«День П. День П. День-П-День-П-День-П».

В огромной алхимической лаборатории, с высоким крестовым сводом потолка и узкими стрельчатыми окнами, было необъяснимо душно. Сизые клубы пара, поднимающиеся над колбами, не собирались рассеиваться. Разъедали глаза сквозь прорези масок, стелились по каменному полу. В них тонули ноги неофитов, их длинные кафтаны – одинаковые светло-серые. Тонули табуретки и столы лаборатории, безликие куклы на женской половине и заготовки кинжалов – на мужской, лежащие между алхимических стоек, пробирок и мензур.

Солнцевой казалось: ещё немного, и все они задохнутся, похороненные навечно в этих ядовитых парах.

– Испортила, – шепнул голос прямо у неё в голове.

Солнцева вздрогнула так сильно, что задела столешницу, и склянки на ней задребезжали. Она бросила взгляд на другую половину зала – через широкий проход, по которому взад-вперёд расхаживал господин Надея, словно конвоир.

Проклятый Лисов, он напугал её.

В мужской части лаборатории – такие же раздражающе-ровные ряды парт и неофиты в бело-серых одеждах, рассаженные через одного друг за другом. Они, как и девицы, различались лишь масками. Медведи, вороны, бесы, луны, соболи…

– Закройся, – чужой голос зазвенел в голове так громко, что стало больно, что потемнело в глазах. – Дура!

Лисов – мерзавец в рыжей маске, занимавший парту через широкий проход – любил помучить её. Развлекался этим всё детство. Сейчас его фарфоровая лисья морда была обращена прямо к Солнцевой, а в прорезях клубилась темнота – слишком мало света, чтобы разглядеть глаза. Но она знала: они смотрят прямо на неё. Насмешливо.

Солнцева, зажмурившись на мгновение, вернулась к своей эссенции. Остывая, та становилась мутно-охристой: совсем не того оттенка, что должен был получиться.

– Испортила, – весело повторил голос Лисова в голове.

И словно эхом ему виски сдавила новая порция боли.

«Проклятье! – Солнцева отбросила недоделанную Берегиню, и та, проскользив по столешнице, упала на пол. – Займись своей работой, отстань от меня!»

Собственная черепная коробка взорвалась чужим хохотом.

Солнцева резко вывернула вентиль, и пламя взметнулось над горелкой, слишком высокое, облизнувшее стенки колбы почти до самого горлышка. А Солнцева вцепилась в столешницу, уставившись на собственное варево. Будто взглядом могла заставить его обрести нужный цвет и консистенцию.

Без эссенции Берегиня – бесполезный комок тряпья. Кукла, не напитавшаяся в нужный момент правильными парами, – выброшенные на ветер силы. Солнцева знала это, потому что ей не раз и не два раньше доводилось портить раствор. И получать за это от Лады по рукам. Но это было давно, они были детьми. Разве возможно, чтобы она напортачила с ним сейчас, спустя столько лет практики? На проклятом экзамене, от которого зависело абсолютно всё?

Солнцева напряжённо вглядывалась в белёсую плёнку, успевшую затянуть поверхность варева. Мелкие точки перед глазами – белые и чёрные – стали крупнее. Но Солнцева почти не обратила на это внимания, не сводя взгляда с эссенции. Плёнка на ней медленно трескалась, расходясь хлопьями, как… Было ли дело в головной боли, спутанном от долгих волнений сознании или парах, клубящихся над колбами, но Солнцева, заворожённая, загипнотизированная этим зрелищем, не заметила, как пальцы соскользнули с вентиля. Как вдруг пропали все звуки лаборатории, в уши будто хлынула вода. Как от поднявшегося пара заслезились глаза, а дышать