каких сладить задуманное Дуняшей, Володей и Фросей ни за что не вышло бы. Друзьям Авдотьи Романовны также шлю поклон и признательность за честную службу Родине, пусть и под другими знамёнами. Цвет знамени, Миша, никак не влияет на любовь к Отечеству. Но ты, я полагаю, и сам придерживаешься этого же мнения.

Следи за часами. Не теряй Времени. Оно есть всегда. Но бывают случаи, когда верность этого утверждения не стоит испытывать, тем более на себе самом. Крепко обнимаю и жму руку. И снова благодарю за то, что ты сделал. Счастливого пути, правнук!

Постельничий Двора Его Императорского Величества,

Генерал-полковник юстиции Стражи Истории Российской,

Михаил Фаддеев-Волков".

А в самом низу, на самом краю прозрачного листка и далеко за гранью моего давно отказавшего понимания, значилось: «Москва, 1954 год».

И ожидаемый, пожалуй, но от этого не менее невероятный символ. Завалившаяся набок латинская «F». Фатум, судьба.

То, что привело меня сюда, и теперь подсказывало, как вернуться домой. Вырвавшись из петли. Связав нужные узлы. Заштопав многие жизни.

Глава 25

Петли и узлы по-новому

Божиею поспе́шествующею милостию они, Николай II, Император и Самодержец Всероссийский и прочая, и прочая, и прочая, сидели в своём кабинете Александровского дворца в Царском Селе. Здесь, в этом самом месте, где им довёл Господь появиться на свет сорок восемь лет тому назад. Не в кабинете, конечно, родиться — во дворце. Кабинет — просто небольшая рабочая комната на втором этаже, пожалуй, последнее место, где самодержец чувствовал себя более-менее спокойно, где ему было почти уютно: письменный стол из карельской берёзы, книжные шкафы, портреты предков по стенам, икона Фёдоровской Божией Матери в красном углу. Пахло табаком и свечным воском.

Он читал свежие, доставленные только что, донесения из Ставки. Плохими новостями было поражение румын и возникшая серьёзная угроза для Бухареста. Хорошими — то, что Брусилову по-прежнему удавалось удерживать позиции. Были и неопределённые: Дума требовала «ответственного министерства», в очередной раз. Пустая была затея с этой Думой…

В дверь постучали, неожиданно резко и настойчиво, заставив хозяина кабинета, дворца и всей земли русской вздрогнуть.

— Войдите, — произнёс он.

Вошёл камердинер Волков, старый и знакомый, но выглядевший неожиданно взволнованным.

— Ваше Величество, Григорий Ефимович нижайше просит срочной аудиенции. Говорит — государственное дело жизни и смерти.

Николай нахмурился. Распутин обычно приходил к Александре Фёдоровне, к императрице. К нему, к «Папе» — крайне редко. И чаще всего с какой-то странной ерундой.

— Один?

— Никак нет, Ваше Величество. С генерал-майором Батюшиным из контрразведки Генштаба.

Царь встал, оправил мундир, стараясь удержать привычное невозмутимое, чуть усталое выражение на лице. Получалось, пожалуй, не очень — более нежданного дуэта для аудиенции ещё поискать.

— Проводите в Угловую гостиную. Я сейчас.

Они стояли посреди комнаты. Распутин — взъерошенный, бледный, глаза красные, сумасшедшие, снова бегали, словно не находя себе приюта. Батюшин — вытянувшись по стойке «смирно», с лицом белым, твёрдым и безжизненным, как у статуй в парке.

Государь вошёл. Они поклонились.

— Папа, милый мой, — начал Распутин, и голос его отчётливо дрожал. — Батюшка-Царь. Господь послал знамение. Откровение, в честности своей небывало жуткое, впервые с допотопных Библейских времён!

Николай опустился в кресло, изучая фигуры и лица посетителей. И лёгким, будто балетным, жестом велел продолжать.

Батюшин достал из папки листы, в чёрно-красных кляксах, и с каким-то скованным поклоном положил под руку помазанника Божьего. При этом пальцы его заметно дрожали. У контрразведчика? Что-то небывалое.

— Вот. Рукою русского солдата Фаддея писано, кровью его! На глазах офицера твоего, верного человека, Папа, нашего! Он самолично рядом стоял, — дрожащим голосом говорил Распутин. Почти плача.

Николай взял листы, начал читать. Лицо бледнело, сжимались челюсти, гуляли скулы. Руки задрожали и у него.

— Это… это бред, господа. Безумие.

— Увы, нет, Ваше Величество, — Батюшин шагнул вперёд. — Написанное здесь — не бред. Моим ведомством уже проверена и документально подтверждена часть полученных сведений. Этот солдат действительно знал то, что знают только в Ставке и при Генеральном штабе. Он уверенно изложил секретные планы, даты событий и имена агентов, какие никак не мог знать. Но знал.

— Что вы хотите этим сказать?

— Это, вернее всего, правда, Ваше Величество. Или… или что-то опасно, критически близкое к ней. Заговор существует и уже частично доказан. Предатели существуют. И если не начать действовать…

— Если не начать действовать — нас всех убьют, Папа! — Распутин взвыл, рухнув на колени. — Меня — сегодня, вас — через год-полтора с копейками. Маму, детей — всех. Всю Семью! Всю Россию сгубят, бесы!

Император молчал, перечитывая письмо, что лежало перед ним ним на безупречно отполированном глянце стола. Он не решался трогать его, чёрно-красно-бурое, руками, читая жуткие строки про своих детей. Про Алексея. Про девочек.

— Вы действительно предлагаете мне арестовать великого князя Николая Николаевича, господа? Генерала Алексеева?

— Так точно, Ваше Величество! — твёрдо сказал Батюшин. — Обыскать, допросить, проверить сведения всячески. Если невиновны — отпустить. Если виновны — судить. В соответствии с законами военного времени.

— Это… это же государственный переворот, — стараясь не выдавать эмоций, сказал Государь.

— Это спасение Отечества, — Распутин вскочил. — Батюшка, ты добрый, мягкий, христолюбивый. Но враги-то считают тебя слабым! Щенком, валенком! Надо показать им силу твою, нашу, русскую силу! Надо вдарить по ним, подлецам, первыми, сегодня, сейчас. Господь Бог-то умных по два раза не предупреждает!

Царь встал. Прошёлся по комнате. Остановился у окна. За окном валил снег и ворочалась темнота, которую пронизывали привычные и тёплые огни Царского Села.

— Пригласите Александру Фёдоровну, — сказал он тихо.

Императрица вошла в Угловую гостиную уже через несколько минут, высокая, прямая, в тёмном платье с высоким воротником.

— Ники, что случилось?

— Прочти, — Николай протянул ей письмо.

Она читала, бледнея на глазах. Губы дрожали почти так же, как плясали листы в изящных пальцах. Дочитав, опустилась в кресло.

— Боже… Боже мой… Дети… Наши дети…

— Аликс, это может быть ложью, провокацией… — неуверенно, злясь на себя за свой голос, такой слабый при посетителях, проговорил Николай.

— Нет, — она подняла голову. Глаза горели яростью матери, узнавшей об угрозе детям. — Это правда. Я чувствую это. Григорий, ты веришь?

— Верю, Мама, — старец перекрестился. — Истинно верю! Ангела Господь милосердный послал, долго, ох, долго испытывал веру да терпение