– Чего встали, рачьи дети, щучьи кости?! – надрывает горло старшина. – Ещё круг шагом марш! И песню мне, песню!

Это есть наш последний,

И решительный бой!

Кутасов пошёл к другим плацам. Дальше лежали, собственно, и не плацы, а самый настоящий редут. С торчащими жерлами орудий. На нём один ударный батальон тренировался брать полевые укрепления, в то время как две неполных роты другого их обороняли. И те, и другие были вооружены увесистыми палками с утолщением на том конце, где должен быть приклад. Ими гренадеры нещадно лупили друг друга, так что над редутом только треск стоял. Здесь фельдшера старались вовсю, вынося покалеченных, вправляя вывихи и накладывая лубки на переломы. Неподалёку от редута сидели вышедшие из боя гренадеры, криками поддерживая дерущихся товарищей. Когда штурмующим удавалось взять редут, что стоило им больших потерь в личном составе, они быстро заклёпывали пушки, помнящие ещё Ливонскую войну и польскую интервенцию. Правда, пару раз бывало так, что заклепать успевали не все орудия, атакующих выбивали из редута. Ну, а после окончательного его падения пушки расклёпывали, побитых и покалеченных выносили, и место сражающихся занимали свежие гренадеры.

Результаты ничуть не порадовали Кутасова. Каждый раз выбить гренадер удавалось с большими потерями, ну а им ни разу не удавалось отстоять редута. Будь на месте одной из сторон гренадеры Суворова, дело решилось куда как быстрее.

Дальше вели огонь бомбардиры, осваивая недавно прибывшие с Урала пушки и ружья Пакла. Тут стоял адский грохот, от которого, похоже, оглохли и люди, и лошади. Команды подавались знаками, а животные уже не дёргались при каждом залпе. На расстоянии от сотни саженей до нескольких вёрст земля вставала на дыбы. В воздух взлетали комья грязи, зелёно-красные манекены, куски габионов, остатки лафетов, колёса и куча прочего военного мусора, в который превращаются вещи после основательного артобстрела. Рядом плевали свинцом ружья Пакла. Стреляла примерно половина из них, остальные либо заклинило, либо их барабаны опустели, которые спешно снаряжали солдаты. У одного в руках оказался недостаточно остывший барабан и первые же патроны, что он принялся в темпе совать внутрь него, с противным шипением загорелись, и не успей нерадивый красноармеец откинуть барабан подальше, многим достались бы пули, вылетевшие из него. На солдата тут же обрушились сослуживцы и в пинки погнали прочь от орудий.

Покачав головой, комбриг Кутасов направился к своему дому. Пешком прошёл он до городских стен, прошёл по улицам со смутно знакомыми коренному москвичу двадцатого века названиями и вошёл в бывший особняк генерал-губернатора Первопрестольной князя Волконского. Рядом с ним всё ещё были видны следы установленной по его приказу батареи. Обычно это веселило комбрига, но не в тот день, как назло погожий, весьма подходящий для войны и для марша.

– Ординарец! – крикнул он. – Карты в мой кабинет!

– Они уже там, – ответил молодой лейтенант, дежурный ординарец. – Товарищ комиссар Омелин приказал их туда подать.

– Ясно, – кивнул Кутасов. – Можешь быть свободен.

– Есть, – козырнул тот.

Комбриг поднялся в большую комнату, раньше бывшую одной из бальных комнат, а теперь в них располагался громадный кабинет. Центр его занимал под стать кабинету стол, сработанный на спецзаказу, на нём он расстилал карты военных действий самых разных масштабов. Сейчас над ними корпел Омелин.

– Как инспекция? – спросил он у комбрига.

– Скверно, – ответит тот. Наедине с комиссаром он мог позволить себе быть честным. – Нам нечего противопоставить Суворову.

– Боевой дух нашей армии на высоком уровне, – сообщил комиссар. – Политотделы работают отлично, культпросвет тоже на уровне.

– Культпросветом и ликбезом Суворова не победить, – отрезал комбриг, – а воевать нам некем. Ни нечем, в плане вооружения и огнеприпасов у нас всё хорошо, в этом мы даже превосходим врага, а именно некем. Мушкеты и пушки решают далеко не всё, выучка и муштра – вот главные, решающие, факторы победы. А они на стороне Суворова и его чудо-богатырей.

– Так что, товарищ комбриг, нам оружие сложить и сдаться?! – вспылил Омелин. – А может самим себе ноздри вырвать, плетей выдать и в Сибирь пешком отправиться. Пугачёву же голову срубить и в Питер выслать.

– Не перегибай палку, комиссар, – хлопнул ладонью по столу и сжал в кулаке карты Кутасов. – Мы в это ввязались и нам дороги назад нет. Ни в Сибирь, ни куда бы то ни было. Нам надо воевать здесь и сейчас.

– Тогда я тебя понять не могу, товарищ комбриг, – покачал головой Омелин. – То говоришь, что воевать надо, а до того, что воевать некем.

– Надо, – подтвердил комбриг, – но некем. Число на стороне Суворова, умение тоже, значит, придётся переигрывать его здесь. – Он постучал по карте. – В штабе.

– Хочешь победить военный гений Суворова? – удивился комиссар.

– А что нам остаётся, товарищ комиссар? – пожал плечами комбриг. – Только плеть, рваные ноздри и Сибирь, а, скорее всего, топор или петля. Будем переигрывать в штабах. И эта обязанность ложится на нас, военного опыта у нас меньше, практического, а вот теоретического – больше. И это, комиссар, наш главный козырь, из которого надо выжать всё, что сможем. Что докладывает разведка?

– К Рождеству армия Орловых и Суворова выступит, – ответил Омелин, – но как именно, ещё неизвестно.

– Скорее всего, они пойдут двумя колоннами, – склонился над картой Кутасов. – Это будут два достаточно мощных кулака, при этом с не слишком растянутыми коммуникациями. И наша задача быстро и эффективно разгромить эти две армии, пока они не соединились для удара по Москве.

– А не проще ли, Владислав, – комиссар перешёл на обращение по имени, чтобы сгладить зародившийся было конфликт, – запереться в Москве и выдержать осаду. Солдат у нас для этого вполне хватит.

– Ты позабыл уроки польской интервенции, Андрей, – покачал головой комбриг. – Им не удалось усидеть в Москве, не смотря на всю мощь армии и наёмников.

– Против них поднялась вся Россия, – возразил Омелин, – а сейчас на нашей стороне поддержка народа!

– А ты забыл Украину, – мрачно напомнил ему Кутасов, – как её быстро замирил Потёмкин и двадцать полков с турецкой границы. То же будет и всюду, как только нам на смену придут екатерининские солдаты. Мы очень быстро лишимся хлеба и огнеприпаса, нас отрежут от Урала, а значит, от подкреплений, от новых пушек и мушкетов. Нас окружат и заморят голодом, как поляков в шестьсот двенадцатом, а после выбьют