предусмотрительный и основательный, то всегда носил с собой в кармане мундира пару идеально чистых перчаток. Специально для того, чтобы швырять их в лицо противнику. Я лично в это не верил, однако, увидев сейчас, сразу после боя, в руке ротмистра именно белоснежную перчатку, начал сомневаться.

Все проводили её взглядом, пока она, словно поседевший осенний лист, падала в грязь, а потом поглядели на двух командиров эскадронов, готовых тут же, после такого страшного и кровопролитного сражения, схватиться за шпаги – не на палашах же рубиться, век не тот – и пустить друг другу кровь. Как оказалось, видел это и Михельсон.

– Что это значит, господа офицеры? – спросил он. – Если кто хочет умереть, может отправляться обратно. Пугачёвцы вас с удовольствием прикончат. – Он поглядел на нас и продолжил: – Командиры эскадронов, жду вас через четверть часа у себя в палатке.

Этот приказ означал, что мы должны были привести себя в порядок для визита к командиру полка. И мне сделать это было куда сложнее, чем остальным. Оба моих мундира пришли в ходе этого рейда в полную негодность. Один был изорван до непотребного вида, а второй я только что основательно вывалял в грязи и за четверть часа его в порядок не привести. В общем, пришлось просить мундир у Пашки Озоровского, не будь мы с ним старинными друзьями, я бы себе ничего такого позволить не мог. Впрочем, как и жить в одной палатке с командиром взвода в другом эскадроне и пользоваться услугами одного денщика. Благо, фигурой мы друг на друга походим, а то, как сидит мундир, никто внимания особого не обратит, не на параде, в конце-то концов.

Так оно и вышло. Никто на меня и взгляда лишнего не бросил. Все собрались над складным столом с картами, над которыми склонился Михельсон.

– Господа офицеры, – обратился он к нам, – я не привык просить прощения. Ни у кого, никогда. Особенно у своих офицеров. Это неправильно. Donnerwetter, das ist ja unerhЖrt! Но, тем не менее, я вынужден просить прощения у вас, моих офицеров. И прошу. Donnerwetter! – Он перевёл дух после столь племенной тирады и продолжил. – Я необдуманно швырнул вас на вагенбург, зная, что он будет хорошо укреплён, я знал это, хотя сам уверял себя в обратном. Я почти погубил полк. И виной тому моя ненависть к нашему врагу, я позволил ему лишить меня разума, и это обошлось полку слишком дорого. К тому этот teuflisch случай с трубачами. В общем, гордыня моя принесла беду всему полку. Я готов понести заслуженное наказание, но прошу не доводить дело до трибунала. Я приму вызов любого офицера полка и, bei meiner Ehre, этой дуэли я не переживу.

Он поглядел на нас, смотрел долго, но никто даже к перчатке не потянулся.

– Ну, что же, в таком случае, продолжим. Последнее, этот диалог должен остаться между нами, за стенки этой палатки он выйти не должен. Все это, думаю, и без моих напоминаний понимают. Ещё одно. – Премьер-майор явно не хотел возвращаться к этой теме, но честь не позволяла ему тут же «позабыть» о том, что вспомнил. – Я ещё раз прошу прощения у вас, командиров эскадронов, за письменные приказы. Это вопиющий случай, и он никогда не повториться. – Он снова перевёл дух, эти слова дались гордому премьер-майору очень дорого. – Теперь можно вернуться к нашим делам. Каковы потери в эскадронах?

Каждый из нас доложил, и вышло, что полк лишился почти половины состава, а кроме кого ещё и около десяти командиров взводов. Замену им, по понятным причинам, нашли быстро, однако, всё равно, потери удручали. И это притом, что результата эта наша атака не дала почти никакого.

– Значит, выход у нас один, господа офицеры, – подвёл итог Михельсон. – Идём к Переславлю, там встречаемся с войсками, которые должен привести Облучков, либо ждём его три дня и отступаем к Великому Новгороду.

Добавить к сказанному было уже нечего, а потому, Михельсон сразу распустил нас. Утром же скорым маршем выступил к Переславлю-Залесскому.

Древний город, вотчина великого Александра Невского, победителя на Чудском озере, переживал нынче не лучшие времена. Пять раз за эту войну переходил он из рук в руки. Всё дело в его расположении. Переславль был отличным плацдармом для атаки на Москву. Это понимали обе стороны, а потому дрались за него отчаянно. Сначала его заняли, естественно, пугачёвцы, однако он оказался слишком далеко от Москвы, что его можно было контролировать, и гарнизон оттуда выбили спустя считанные недели после Арзамасской баталии. Когда же в Москву прибыло подкрепление с Урала, из Переславля выбили уже наш гарнизон, укомплектованный, надо сказать, из боевых полков. Узнав об этом, командующий армией, генерал-аншеф Орлов-Чесменский, приказал немедленно занять город. И в этом был поддержан, как старшим братом, так и реальным, как поговаривали, командующим генерал-поручиком Суворовым. Что и было сделано, не без помощи недавно сформированных полков Добровольческой армии, нашего, к слову, среди них не было, не набралось ещё достаточного количества офицеров на ещё один полноценный драгунский полк. Зато кирасиры Лычкова покрыли себя славой – кровавой. Они атаковали фланг пугачёвцев, пройдя через предместья, и на большом пустыре вырезали несколько сотен врагов, обратив в бегство почти половину дивизии бунтовщиков, стоявшей в городе.

И так ещё несколько раз. В общем, подходя к городу, мы даже не знали, кем он на сей раз занят. Хотя городом назвать то поле живописных развалин, перегороженное рогатками с колючей проволокой, их там хватило на несколько сотен таких обозов, что мы так и не взяли, можно было с трудом. Говорили, что в нём ещё прячутся по подвалам мирные люди, в основном, те, кому просто некуда идти, но я, лично, в это не особенно верил. Как им тут жить и чем?

Подъехав к Переславлю, Михельсон остановил полк в нескольких десятках вёрст от первых рогаток и выслал разведку. Отправился первый взвод моего эскадрона, и я с ним, надо было лично проверить всё, увидеть своими глазами. А то мало ли, вдруг кто напутает. В общем, взяв зрительную трубу у ротмистра Коренина под честное слово и залог своей головы, что верну, я отправился на разведку.

– Подъедите к городу на версту, не ближе, – наставлял нас перед отбытием Михельсон. – К первой заставе. Там посмотрите, кто стоит, и тут же возвращаетесь с докладом.

– Будет исполнено, господин премьер-майор, – ответил я, отдавая честь.

И вот теперь