какой-то потусторонней жути добавляли багровые отсветы пожаров, бушующих в городе. Взяв коня под уздцы, я уже готовился отвести его на конюшню или просто куда укажут, ведь особого толка от кавалерии внутри крепости нет. Однако не прошло и пяти минут с тех пор, как мы въехали в кремль, как от восточных ворот примчался молодой солдат с вестью о том, что пехота нашего корпуса угодила в засаду.

– Баррикад настроили, – задыхаясь, говорил он, – улицы перегородили. И бьют из-за них. Жестоко бьют. Из фузей да малых пушек. Картечью. Ваши солдаты уж три раза как на приступ ходили, да всё никак. Место узкое. А по ним ещё и с крыш стреляют.

– Коренин, Холод, – не дослушав сбивчивый рассказ солдатика, крикнул Михельсон, – ваши лошади посвежее будут. Берите свои эскадроны и атакуйте пугачёвцев с тылу.

– Есть! – ответили ротмистры.

Когда я уже вскочил в седло, то увидел, как к Михельсону подбежал Самохин. Он размахивал руками и кричал на него:

– А я?! Как же мой эскадрон?! Драгун посылаете, вместо меня!

Михельсон ничего не ответил на это, демонстративно повернувшись спиной к поручику. Самохин не мог видеть его лица, а вот я, даже на скаку, разглядел, как скривилось лицо нашего командира, а тонкие губы его шепчут ругательства. Похоже, поручик окончательно лишился расположения потомка обрусевших немцев.

Пока снимали тяжёлый засов и открывали ворота, к нам подъехал наш старый знакомец кирасирский поручик Лычков. Мундир на нём был порван во многих местах и не слишком аккуратно заштопан, а кираса помята и прострелена.

– Господа, – отдал честь Лычков, – долго объяснять, в чём дело, но нас осталось всего двадцать пять человек. От всего эскадрона. Возьмите нас. Мы должны оправдаться за поражение.

– Но вы же, кажется, в подчинении полковника Толстого, – заметил Коренин.

– Плевать нам на него! – отрезал поручик.

– Это пахнет трибуналом, господа, – покачал головой Холод.

– Плевать нам на трибунал! – в голосе Лычкова появились неведомые раньше нотки какой-то истерии.

– Хорошо, – кивнул Коренин. – Спорить времени нет.

Кирасиры Лычкова проехали мимо нас, став в авангарде нашего отряда. Спорить с этими мрачными всадниками, которых осталось два с половиной десятка от целого эскадрона, не было ни времени, ни особого желания. Хотят идти на риск и под трибунал, их дело.

Наконец, открылись ворота, и мы рванули, как говориться, с места в карьер. Кирасиры задавали скорость, их тяжёлые кони звонко били копытами по мостовой, высекая искры. Мы мчались вслед за ними, стараясь не отставать от загоняющих коней кирасир. И вот зазвенела сталь, точнее, сначала мы услышали крики боли, когда кирасиры Лычкова врубились в тылы пугачёвцев. К чести последних, они быстро среагировали и перестроились. Три задних шеренги их построения, куда отходили солдаты на отдых, быстро развернулись фронтом к нам и вступили в рукопашную.

Я влетел в тесные ряды пугачёвцев, обрушив на них палаш. Стрелять и прятать потом пистолет времени не было. Конь мой грудью раздвинул солдат в рубашках, я рубил наотмашь, многие нашли смерть от моей руки, но всё же упорство их поражало. Они стояли стеной, казалось, на место павших встают всё новые и новые, как в сказках. Я был вынужден отступить. Бока коня и ноги мои были покрыты длинными ранами от вражьих штыков. Но боли пока не было, слишком сильно кипела кровь, как остынет, придёт боль.

Переведя дух, я вынул всё же пистолет и разрядил его в шеренги солдат в рубахах. Спрятав его в ольстру, я ринулся обратно, вклинившись между двух карабинеров моего взвода. В три палаша мы пытались пробиться к маячившим так близко спинам солдат, но снова нам это не удалось. Летели в стороны штыки и куски мушкетов, падали раненные и убитые пугачёвцы, но мы не становились ни на шаг ближе к вражьим спинам.

Один попытался достать меня в бок, я врезал ему сапогом в голову, шпора разорвала лицо солдату. Он упал ничком, выронив мушкет. С другой стороны меня приложили прикладом по рёбрам. Очень славно приложили. Я едва в седле удержался, воздух вылетел из груди, как из пробитого меха. Я наугад ткнул в ту сторону палашом – клинок попал во что-то твёрдое и застрял. Пришлось приложить изрядное усилие, чтобы освободить оружие из вражьего черепа.

Нас снова отбросили. Отъехав, я надсадно кашлянул, провёл рукой по губам – на них была кровь. Проклятье, да меня приложили куда сильнее, чем казалось. Дышать сразу стало тяжело, грудь, будто стальным обручем сдавило, как на гравюре об испанской инквизиции, что я видел когда-то в детстве.

Не смотря на это, я снова ринулся на врага, орудуя палашом с удвоенной яростью, стараясь хоть таким образом заглушить боль в груди. И снова – без результата. Меж тем, не смотря на ярость, боль только нарастала. Я едва сумел не скривиться от неё, когда меня хватил за плечо капитан Холод.

– Отходите назад, – крикнул он мне. – Наша очередь в рукопашную идти. Коренин приказал стрелять по казакам на крышах.

Драгуны сменили нас, а наш поредевший эскадрон отъехал на несколько аршин в тыл, сменив палаши на карабины и пистолеты.

– Стрелять как можно скорее, – командовал, надрывая голос, ротмистр. – Прижмите казаков к крышам, чтоб они и головы поднять не могли.

Я вытащил из ольстры второй пистолет, выстрелил куда-то наугад. Начал разряжать, действуя, как хитрая тульская заводная игрушка. Вертятся где-то внутри шестерёнки, жужжат, скрипят, а заводной поручик в карабинерном мундире достаёт из лядунки бумажный патрон, надрывает его зубами, засыпает в ствол пистолета порох, зажимает пальцами патрон, достаёт пулю, забивает её, закрывает замок, забивает пыж из бумажного патрона. Шестерёнки вертятся быстрей – поручик-карабинер вскидывает пистолет и стреляет куда-то в сторону маячащих в огне пожаров крыш домов. Там, даже иногда виднеются смутные силуэты казаков. И снова шестерёнки замедляют вращение – заводной поручик снова заряжает пистолет. Надолго ли хватит его завода?

Со стен казанского кремля вели огонь пушки, стараясь тоже сбить с крыш казаков. Но дома ближе к центру города стоят крепкие – ядра пробивали крыши, но обрушить их они не могли. Одно такое ядро врезалось в кирпичную трубу дома, рядом с которым стоял я. Оно разбило трубу, и осколки кирпича полетели во все стороны. Взрыв оглушил меня, я покачнулся в седле, в глазах поплыло, звуки отдалились и доносились теперь словно через длинную-предлинную трубу, наливаясь металлом. Потом мир медленно закрутился у меня перед глазами, я почувствовал, что лечу