перевешают, а уж что они с тобой сотворят… – Комбриг многозначительно замолчал. – Вот так-то, Ваня. Вот так.

Кутасов отпустил начальника особого отдела и, не прощаясь, вышел из его кабинета.

– Сластин зверствует, – сказал Омелин. – Мытарит каждого перебежчика так, что смотреть страшно. Всё шпионов ищет.

– Ничего, – отмахнулся Кутасов. – От них всё равно толку мало. Всех отправляем на Южный Урал унтерами в Резервный батальон, крестьян с рабочими муштровать. Среди них идейных и политически грамотных нет, как и таких, что останутся с нами до конца. Чуть дело пойдёт не так, они обратно перебегут. Ведь беглым рабочим с крестьянами терять уже нечего, их кроме плетей и виселицы ничего не ждёт, если мы проиграем, вот они и будут драться до последней капли красной рабоче-крестьянской крови.

– Вот теперь и ты меня цитировать начал, – усмехнулся комиссар. Фразочки его, вроде этой про рабоче-крестьянскую кровь, давно уже, что называется, пошли в народ. – Но ты, Владислав, себе врага нажил. Сластин враг очень опасный.

– Здесь Ягоды нет, – покачал головой Кутасов, – и Энкаведе тоже. Чего же мне его бояться?

– Зато осталась его банда из особого отдела, – ответил Омелин. – Да и к тому же Пугачёву он может попробовать втереться, состряпать какой-нибудь липовый заговор.

– Поздно, – хищно растянул губы в улыбке комбриг, – Пугачёв его терпеть не может. Особенно после истории с казаками, которых запытали в особом отделе. Нет. Теперь стоит только Сластину показаться на глаза Пугачёву, как тот отправит нашего особиста на тот свет. В этом плане он нам не опасен. Разве что споётся с Долгополовым.

Через несколько дней после того, как городовая крепость Осы выкинула белый флаг, в лагере пугачёвцев объявился некто Иван Иванов. Этот купец выдавал себя за эмиссара от цесаревича Павла Петровича. Он прибыл с дарами от Павла и его «жены» Натальи Алексеевны – заграничным платьем, сапогами и перчатками, а также двумя драгоценными камнями; и сообщением, что Павел двинул свои Гатчинские полки к Казани, на помощь отцу. Пугачёв, само собой, ничуть не поверил ему, однако оставил при себе с условием, чтобы Иванов публично и громко признавал его царём Петром Третьим. И этот самый Иван Иванов – на самом деле звали его Астафием Долгополовым – начал водить дружбу с главным особистом. Именно это и настораживало Омелина с Кутасовым. Два подобных негодяя могли таких дел наворотить, хотя бы свалить обоих военспецов. Ведь в отличие от Сластина, Долгополова Пугачёв привечал, хотя и не спешил выплатить ему вымышленный долг Петра в полторы тысячи рублей золотом.

– Для этого надо будет приставить к Сластину нашего человека, – сказал Кутасов.

– Государево око? – уточнил Омелин. – Но ведь ему Сластин ничего не доверит, если будет знать, что он – наш человек.

– Значит, Андрей, надо чтобы он этого не узнал, – загадочно растянул губы ещё шире комбриг.

Несколько дней спустя комбриг заявился в палатку лейтенанта Стельмаха. Бывший ссыльный студент сидел за раскладным столиком верхом на седле и в одиночку приговаривал бутыль с мутной жидкостью.

– Этак и спиться недолго, – приветствовал его комбриг, жестом показав, без чинов. – Налей и мне.

– Пить с командованием schlechte Manieren, – покачал головой Стельмах и второго стакана не достал. – С чем пожаловали, товарищ комбриг?

– Проворовавшийся сержант ещё у тебя в роте? – спросил у него Кутасов, кладя ладонь на стакан Стельмаха и усилием не давая ему поднять его.

– Тот, что ещё и насильник? – уточнил Стельмах. – Да, ещё жив, хотя мазурики мои, из правильных, на него уже ножички точат, хотят ему кровь пустить.

– Ты их придержи, лейтенант, – покачал головой комбриг. – А лучше всего вызови немедленно сюда.

– Зачем он тебе? – удивился Стельмах. – Дерьмо ведь, а не человек.

– Такой мне и нужен для одного дела. Пошли за ним человека, лейтенант, прямо сейчас и отправь.

Стельмах пожал плечами и, вырвав у Кутасова из пальцев полный стакан, единым махом выпил его. Выйдя на улицу, он толкнул ногой первого попавшегося солдата, спящего неподалёку от его палатки, и отправил за сержантом Головым.

– Так всё же, для чего он тебе нужен? – вернувшись к столу Стельмах сильно удивился отсутствию стакана и всей бутыли с самогоном.

– Сейчас поймёшь, – кивнул комбриг. – Подыграй мне.

– Да как подыгрывать-то, я ж ничего не понимаю…

Но объяснять было поздно, в палатку уже входил чешущийся со сна сержант Голов.

– Ты, что ли, сержант Голов, насильник и вор? – спросил у него мрачным голосом Кутасов.

– Всё поклёп, – тут же вскричал тот. – Да разве ж я где влопался?! Нет, вы скажите, облопался на чём Голов, али нет?! Кто видел, кто за руку поймал?

– Ты подойди сюда, – сказал ему Стельмах, мгновенно уловивший свою роль в развившемся спектакле. – Ближе, ближе.

Голов сделал пару шагов и остановился около раскладного стола. Кутасов и Стельмах поднялись на ноги. Голов тут же поднял руки, закрывая голову.

– Руки опусти, – тихим, как шипение гадюки в траве, голосом сказал Стельмах.

– Опустить, – в тон ему лязгнул Кутасов.

Сержант опустил руки, и тут же Стельмах ударил его справа по уху. Голов схватился за голову, но тут же получил от Кутасов слева. И снова от Стельмаха – ногой в живот. Переломился пополам, но Кутасов схватил его за длинные, не по уставу, волосы (мельком подумав, что пора бы озаботится и стрижкой солдат, а то какая-то партизанщина получается) и пару раз врезал кулаком в лицо. Как только комбриг отпустил его, он тут же рухнул на землю, закрывая голову, живот и пах. Комбриг с лейтенантом несколько раз врезали ему сапогами по рёбрам, а после Стельмах сходил к бочке за водой и вылил на Голова несколько ковшей.

– Поднимайся, Голов, поднимайся, – сказал Кутасов, садясь обратно на стул. – Теперь у нас с тобой разговор будет.

– Это какой же разговор? – настороженно спросил тот.

– На тебя в особом отделе у Сластина заведено дело, – начал издалека Кутасов, – сам знаешь из-за чего. – Голов снова вскинулся, но Стельмах показал ему кулак и он тут же замолчал. – Завтра-послезавтра, к тебе придут особисты, и ты поймёшь, что мы тебя только гладили, а они будут бить.

– И дроби попробуешь, и миног, – заверил его Стельмах, – и чего похуже. Сластин тебе не клюй казанский, он шутить с тобой не станет.

– Пущай, как хочет, мытарит