Я обошел его кругом, глядя на поверженного противника сверху вниз. Он поднял голову — медленно, с трудом, словно она весила тонну. Его глаза — те самые серые, холодные глаза, что смотрели на меня с таким презрением всего несколько минут назад — теперь были полны боли и странного, мрачного смирения.

— Добей… — прохрипел он. — Добей, щенок… Не… Не тяни…

Я поднял меч, и золото клинка блеснуло над головой. Я смотрел на Коложского, и странная пустота заполняла мою грудь. Не торжество, не жалость, не ненависть, а именно пустота. Холодное безразличие человека, делающего то, что должен.

Мой удар был точным и сильным. Голова Мирослава покатилась по мрамору, оставляя за собой кровавый след, и замерла у подножия трона. Тело князя мгновение постояло на коленях, а затем медленно завалилось набок.

Я стоял над трупом Коложского, едва держась на ногах. Боль от многочисленных ран, которую я так старательно загонял внутрь себя, хлынула наружу обжигающей волной. Парадный мундир был изорван и пропитан кровью — моей и чужой. Руки дрожали от усталости, ноги подкашивались, а перед глазами плыли радужные круги.

Я не мог позволить себе упасть. Не здесь. Не сейчас. Не перед этими людьми.

Я оглядел притихший зал. Две сотни пар глаз смотрели на меня — и в этих глазах я видел то, чего в них не было минуту назад. Не уважение — до него еще далеко. Не лояльность — ее нужно заслужить. Я видел страх. Страх перед человеком, который только что зарубил одного из сильнейших воинов княжества. Страх перед мальчишкой, оказавшимся совсем не таким слабым, как они думали.

— Будем считать, что первое знакомство прошло успешно, — мой голос прозвучал хрипло, но достаточно громко, чтобы его услышали все. — Канцелярия назначит даты, в которые вы должны будете явиться для личной аудиенции.

Я сделал паузу, обводя взглядом побледневшие лица.

— И я настоятельно не рекомендую бросать мне вызовы!

Я повернулся и пошел к выходу из зала. Каждый шаг давался с трудом — ноги подгибались, мышцы отказывались повиноваться, а раны пульсировали жгучей болью. Но я шел. Шел ровно, не качаясь и не оглядываясь.

До выхода из зала я дошел самостоятельно, ощущая, как парадный мундир пропитывается кровью. За дверьми меня подхватили на руки двое гвардейцев, и свет в моих глазах померк.

Глава 7

Самонадеянный идиот

Я лежал на смертном одре, и погребальный костер поло мной был уже был подожжен. Языки пламени плясали вокруг меня — оранжевые, жадные, ненасытные, и пожирали аккуратно сложенные поленья с сухим треском. Жар обжигал кожу, дым забивался в ноздри едкой горечью, а в ушах стоял гул огня, похожий на рев разъяренной Твари. Я пытался пошевелиться, но тело не слушалось — руки и ноги словно налились свинцом, а веки были такими тяжелыми, что поднять их не представлялось возможным.

Огонь подбирался все ближе. Я чувствовал, как вспыхивают волоски на руках и ногах, а кожа стягивается и трескается под натиском нестерпимого жара. Боль была ослепляющей — она заполняла все мое существо, выжигая мысли, воспоминания и само ощущение себя. Оставалась только агония. Чистая, всепоглощающая агония и желание поскорее забыться.

В темноте передо мной иногда возникало лицо. Бледное, освещенное оранжевыми всполохами пламени, с застывшей на губах кривой усмешкой. Лицо Александра Волховского — первого убитого мной ария, чья смерть подарила мне первую руну. Он смотрел на меня из пляшущего огня, и его глаза были полны укора. Его губы шевелились, произнося что-то, но звуки тонули в реве пламени.

Отец говорил когда-то, что даже на смертном одре я буду помнить первую девчонку и первого убитого ария. Тогда мне было тринадцать, и его слова казались шуткой — мрачноватой, в духе старого вояки, прошедшего через десятки сражений и похоронившего сотни товарищей, но всего лишь шуткой. Теперь, спустя годы, пройдя через ад Игр Ариев, я понимал их истинный смысл. Лицо первой девчонки давно стерлось из памяти. Превратилось в смутное пятно, в едва различимый силуэт, в ощущение тепла и неловкости первого поцелуя.

А вот лицо Волховского периодически возникало передо мной в оранжевых отсветах огня, в мелькании теней на стенах, в тревожных снах, что преследовали меня с первых дней на Играх Ариев. Я видел его так четко, словно оно было выжжено в памяти раскаленным клеймом.

Наверное, его призрак будет преследовать меня всю жизнь. Всю оставшуюся жизнь — какой бы долгой или короткой она ни оказалась. Он стал частью меня — невидимой тенью, что следует по пятам и напоминает о цене, которую приходится платить за силу, за власть и за право называться арием.

Пламя вздымалось все выше, и жар становился невыносимым. Языки огня лизали мою кожу, и я чувствовал, как она начинает трескаться и чернеть, как мясо отделяется от костей, как сама жизнь утекает из меня вместе с кровью, превращающейся в пар. Боль была чудовищной — она заполняла все мое существо, не оставляя места ни для мыслей, ни для чувств. Только агония, чистая и всепоглощающая.

Я закрыл глаза и провалился в спасительную тьму, смирившись с неизбежным. А затем резко распахнул их, рванувшись из огненного плена. Огонь и жар исчезли, перед глазами поплыли радужные пятна, и мне потребовалось несколько долгих, мучительных секунд, чтобы сфокусировать взгляд и понять, где я нахожусь.

Над головой нависал потолок. Высокий, сводчатый, расписанный потемневшими от времени фресками, изображающими деяния древних князей. Не языки пламени, не небо над погребальным костром — просто потолок княжеской спальни.

Нахлынули воспоминания — обрывочные, бессвязные, похожие на разлетающиеся под порывом ветра страницы разорванной книги.

Зал приемов Псковского Кремля… Массивные гранитные колонны, подпирающие древние своды… Знамена на стенах, расшитые золотом гербы… Сотни глаз, следящих за мной с молчаливым недоверием и едва скрываемым презрением… Шепот за спиной — «мальчишка», «выскочка», «бастард»…

Коложский. Его самодовольная ухмылка. Его голос, полный яда и пренебрежения, когда он бросал мне вызов. Одиннадцать рун на его запястье, горящие золотым огнем. Уверенность в победе, читавшаяся на его надменном лице.

Бой — страшный, изматывающий, на пределе сил. Звон наших скрещенных мечей. Боль от бесчисленных порезов, которые оставлял его клинок. Кровь — его и моя, смешивающаяся на мраморном полу в причудливые узоры. Пот, заливающий глаза. Грохот собственного сердца в ушах. Понимание, что я проигрываю — медленно, неумолимо, удар за ударом…

Мой скачок — отчаянный,