желание объяснить ей кто она такая. Достаточно, чтобы я всегда замечал, когда она входила в комнату, во что была одета, с кем пришла, кто её обнимал и с кем она спала. Достаточно, чтобы наши ссоры приносили мне больше эмоций, чем большинство разговоров в собственном браке. Я называл это раздражением. Очень удобное слово. Оно позволяло ничего не объяснять. А потом я развёлся с Кристиной. Мы с Авериной оказались в Сочи и всё то, что годами называлось раздражением, сорвалось с цепи.

Она сама предложила секс без обязательств. Никаких разговоров о будущем. Я согласился. Всё по правилам. Только правила перестали работать почти сразу. Я начал приезжать к ней каждый вечер. Не потому, что должен был. Потому что хотел.

В какой-то момент у меня появился ключ от её квартиры. Мои вещи незаметно переехали в её гардеробную. И я даже не заметил, когда это перестало быть просто сексом. Хотя тогда я, конечно, убеждал себя в обратном. У нас был просто сумасшедший секс. Такой, какого у меня не было ни с одной женщиной. С Авериной я иногда чувствовал себя не взрослым мужчиной, у которого за плечами бизнес, сделки и ответственность, а каким-то пацаном, который впервые в жизни потерял контроль. Я хотел её постоянно. Сначала думал, что дело только во внешности. Но красивых женщин в моей жизни было достаточно. А такой химии и эмоций, как с Авериной, такого больше не было ни с кем.

Я жил у неё. Пусть официально это никак не называлось. Пусть я сам отказывался произнести слова, которых она ждала. Но я возвращался только к ней. Каждый вечер. И этого, в моей картине мира, должно было быть достаточно. Она должна была понимать. Любой человек понял бы. Но Кате понадобились слова, определение, гарантии.

Она потребовала, чтобы я немедленно решил, кем она будет в моей жизни через пять лет, будут ли у нас дети и собираюсь ли я снова жениться, будто после десяти лет брака я обязан был за несколько месяцев расписать ей новый план до старости.

Я не дал ей нужного ответа. А она сделала то, что умела лучше всего. Психанула, закрыла дверь и улетела. Я долго убеждал себя, что она просто оказалась именно такой, какой я всегда её считал. Ветреной, избалованной и привыкшей получать всё сразу. Не захотела ждать — нашла другую жизнь. Не услышала нужных слов — перечеркнула всё. Я ведь действительно поверил. Поверил, что всё закончилось именно так, как она сказала. Что Аверина просто психанула. Я даже оправдал её. Объяснил самому себе, что она значительно моложе меня, эмоциональнее, что ей нужен был мужчина, который с первого дня пообещает ей всё и больше. А я этого дать не мог. Поэтому она ушла. Красивая, гордая, с абсолютно чистой совестью.

А если ребёнок мой…

Я резко выдохнул.

Тогда всё было совсем иначе. Тогда она не просто ушла, она врала два года. Каждый день. Она знала, что носит моего ребёнка. Знала, что у меня есть право знать и всё равно решила за меня. Просто поставила прочерк в графе «отец» и уехала, как будто меня не существовало.

Я зло усмехнулся.

Вот, значит, какая ты была «гордая», Аверина. Не ушла, потому что тебе было больно. Ушла, потому что решила, что имеешь право наказать меня. Забрать моего ребёнка.

Два года я думал, что ты просто не смогла меня простить. Оказывается, ты просто всё решила сама. За меня и за мою дочь. Какая же ты всё-таки лживая сука.

Нет, Аверина. Если это правда… ты не просто солгала. Ты перечеркнула все хорошее, что между нами было. Ты украла у меня больше двух лет. И каждую секунду была уверена, что тебе это сойдёт с рук.

Я резко выдохнул и сжал зубы. Нет, хватит. Сначала ответы. Потом всё остальное. Но я уже не мог остановить ту злость, которая кипела внутри.

Навигатор сообщил:

— Через двести метров поверните направо.

Я молча включил поворотник. Через минуту впереди показался знакомый дом. Малая Бронная. Я медленно остановил машину и заглушил двигатель. Несколько секунд смотрел на подъезд, потом вышел из машины.

— Ну что, Аверина… Поговорим.

10.

Катя

Домой мы вернулись около шести. Я закрыла за нами дверь, поставила пакеты на банкетку и на несколько секунд замерла в прихожей.

Всё. Мы дома. Азаматова здесь нет. Никаких взглядов, никаких вопросов. Я медленно выдохнула.

— Ну что, зайка… Есть будешь?

Алиса уже крутилась у меня на руках, пытаясь дотянуться до пола.

— Сейчас поставлю.

Едва её ноги коснулись паркета, она сразу побежала в гостиную. Тёмные кудряшки подпрыгивали при каждом шаге. Через секунду она уже вытащила из корзины зайца, потом кубики, потом откуда-то достала одну мою туфлю.

Я сняла обувь и прошла на кухню. Шесть вечера в Москве. Восемь утра в Лос-Анджелесе. Прекрасно. Для меня день уже почти закончился. Для моего ребёнка он, судя по всему, только начинался.

Я достала из холодильника кастрюлю с супом, поставила его разогреваться и машинально посмотрела на телефон.

Пусто. Ни звонков. Ни сообщений. Конечно. А чего ты ждала, Аверина? Что Азаматов напишет: «Добрый вечер. Не подскажете, случайно ли ваш ребёнок похож на меня или мне уже начинать нервничать?»

Я резко перевернула телефон экраном вниз.

— Хватит.

— Хати! — радостно повторила Алиса из гостиной.

Я закрыла глаза.

— Не тебе, солнышко.

Через пятнадцать минут я усадила её в стульчик и поставила перед ней тарелку.

— Давай поедим.

— Не.

— Алиса, ты почти ничего не ела.

— Не-е-ет.

Она отвернула голову. Я поднесла ложку к её губам.

— Хотя бы попробуй.

Алиса сжала рот.

— Вкусно.

Она посмотрела на меня с таким недоверием, будто я уже неоднократно пыталась её отравить. Потом всё-таки приоткрыла рот. Я почти победно улыбнулась. Рано. Через секунду она выплюнула суп обратно в тарелку.

— Алиса! — вскрикнула я.

Она вздрогнула от моего голоса. Нижняя губа сразу задрожала.

Я закрыла глаза и медленно выдохнула. Нет, только не срываться на ребёнке. Она не виновата, что её мать сегодня встретила главную проблему своей жизни посреди Центрального детского магазина.

— Прости, — уже тише сказала я. — Мама просто нервная. Суп здесь совершенно ни при чём. И ты тоже.

Алиса продолжала смотреть на меня исподлобья.

— Может, кашу?

— Не.

— Йогурт?

— Не.

— Банан?

— Не!

—