тот день сухой советник, которого ты никогда не увидишь, — если бы человек это знал, он сошёл бы с ума от ужаса перед хрупкостью всего. Милость незнания в том и состоит, что ты не видишь этих нитей и оттого можешь спокойно сидеть у окна, пока далеко, без тебя, они либо сплетаются в твою пользу, либо рвутся. Сделал своё — и отойди. Остальное не в твоей власти, а в той большой и тёмной механике людских движений, которую не охватить ни одному уму и которой остаётся только довериться.

Я доверился. Не от смирения — смирению я так до конца и не выучился, — а от трезвого расчёта: я сделал всё, что было в моих силах, сделал чисто и вовремя, и дёргаться дальше значило бы только портить себе те десять дней, что оставались до срока, не прибавив делу ни на грош. А портить себе дни я за этот год отучился. Дни — они как тот кирпич у Хомутова: испортишь сырьём — не переделаешь.

Вечером я, как всегда, сидел у окна. Фонарь горел. До конца июля оставалось дней десять, и где-то в Петербурге уже сделался первый, невидимый мне поворот, после которого всё пошло иначе, — а я об этом не знал и сидел спокойно, оттого что научился за этот год спокойно сидеть, не зная. Это тоже было умение. Может быть, главное из всех — спокойно сидеть, не зная, и не точить себя тем, чего не изменишь. Анна доиграла наверху свою нескончаемую вещь. Аграфена давно спала. Дом дышал ровно, как дышит всякий дом, в котором живут люди, не отравленные страхом. Я погасил лампу и пошёл к себе, и спал в ту ночь без снов — крепко, как спит человек, сделавший своё и доверивший остальное тем, кому довериться можно.

Глава 6

Отзыв

Весть пришла в последних числах июля, в жаркий полдень, и пришла буднично, как приходит всё по-настоящему важное.

Сычёв принёс мне в кабинет два письма разом — оба из тех, что он за версту научился отличать от прочей почты по весу, по штемпелю, по какому-то ему одному внятному признаку служебной важности. Одно было из Вятки, от старшего Долгушина. Другое — из Петербурга, от Голицына. Он положил их передо мной и не ушёл, как уходил обыкновенно, а остался у двери — и по тому, что остался, я понял, что он уже знает или догадывается, что в них.

Я распечатал вятское первым.

Долгушин писал, как всегда, коротко и почти без знаков препинания, рукой, ещё не вполне оправившейся после удара: что брат его, Пётр Петрович, исполнил, о чём был прошен; что советник Раздольский, ознакомившись с обеими сторонами дела, нашёл основания к дознанию недостаточными и дело о бережанском городском голове производством прекратил, не дав ему дальнейшего хода; что бумага о сем пойдёт обычным порядком через губернское правление и дойдёт до меня официально недели через две-три, но что он, Долгушин, спешит уведомить меня раньше, по-дружески, чтобы я не томился. И в конце, отдельной строкой: «Поздравляю, Павел Андреевич. Отбили и третий. Берегите себя — четвёртый будет, Гордеев не уймётся. Но это после. А пока — выдохните».

Я перечитал дважды. Потом положил письмо на стол и с минуту сидел молча.

Странно: я ждал этой минуты месяц, выстраивал к ней всё — пакет, Долгушинский канал, опровержение, выдержку, — а пришла она, и я не почувствовал ни того торжества, ни даже того облегчения, какие, казалось бы, должны были нахлынуть. Было что-то ровное, спокойное, почти усталое — чувство сделанной работы, не более. Так каменщик, выведя стену, не пляшет вокруг неё, а отходит, смотрит, ровно ли легло, и вытирает руки. Стена выведена. Дальше — следующая.

Я подумал, что год назад, в начале всей этой истории, я, верно, ликовал бы. Год назад каждая отбитая атака была событием, потому что я ещё не знал, удержусь ли вообще, и всякая маленькая победа доказывала мне самому, что я не самозванец, что справляюсь, что чужая должность мне по плечу. А теперь доказывать было нечего и некому. Я справлялся — это стало уже не вопросом, а просто положением вещей, таким же ровным и привычным, как фонарь за воротами. И оттого отбитый третий удар не ликовал во мне, а лёг ровно, в ряд к прочему сделанному, — ещё один кирпич в стене, которую я клал второй год и собирался класть, сколько отпущено.

Это, если вдуматься, и была настоящая перемена во мне за этот год — не то, что я научился отбивать удары, а то, что отбитый удар перестал быть праздником. Праздником бывает редкое. А когда умение делается ремеслом, оно перестаёт праздноваться и начинает просто работать. Я стал ремесленником своего дела — и это было лучше всякого торжества, потому что торжество проходит за вечер, а ремесло остаётся на всю жизнь.

Долгушин в конце письма просил выдохнуть, и я, отложив бумагу, и вправду выдохнул — медленно, долго, впервые за месяц до самого дна. Месяц я держал в себе ровное напряжение, не давая ему ни прорваться, ни осесть, и теперь, отпустив, почувствовал, как оно выходит из плеч, из спины, из того места под ложечкой, где у меня всегда копилась невыказанная тревога. Тело помнило этот месяц лучше головы. Голова держалась ровно, а тело копило — и теперь отдавало накопленное долгим выдохом у раскрытого окна.

— Прекращено, Фёдор Игнатьич, — сказал я. — Раздольский нашёл основания недостаточными. Дело закрыто.

Сычёв снял пенсне, протёр, надел. Это было у него вместо всего — вместо радости, вместо вздоха облегчения, вместо крестного знамения. Протёр пенсне.

— Слава богу, — сказал он негромко. — Я, признаться, Павел Андреевич, эти две недели плохо спал. Не показывал, а плохо спал. Сорок один год служу, а к таким бумагам не привык. К ним и нельзя привыкнуть.

— Теперь поспите.

— Теперь посплю, — согласился он серьёзно, как о деле.

Я подумал, что официальная бумага о прекращении пойдёт обычным порядком — через губернское правление, через Варфоломеева в Казани, через канцелярии и журналы, — и доберётся до меня недели через две-три, с печатями и за нумером. И что в этой медлительности казённого хода есть своя польза: к тому времени, как бумага ляжет на мой стол официально, в городе уже всё уляжется само, без объявлений. Я не собирался ничего объявлять. Объявить о