под глазом всё ещё отливала всеми цветами.

И сейчас он снова невольно посмотрел на неё, но Микаэла не отвела взгляда, будто привыкла к тому, что мужчины смотрят на неё именно так.

Пока она стояла в прихожей, разглядывая фотографии на стенах и на комоде, он прошёл в гостиную.

— Проходите сюда, — крикнул он и сунул дело об убийстве Натали под подушки на кресле.

Она оторвалась от фотографии Ясмин и вошла в гостиную.

— У вас есть дочь?

— Да, ей пятнадцать, сейчас она в языковой поездке в Шотландии. Садитесь.

— Я не хочу мешать.

— Всё в порядке, я один дома.

— А ваша жена?

— Вот она.

Он указал на фотографию на полке над телевизором.

— Красивая женщина.

— Да, была. Она работала редактором в издательстве детской литературы. Умерла восемь лет назад… из-за неверной дозировки во время химиотерапии.

Он и сам не знал, зачем рассказал ей это, тем более что Микаэлу толком не знал.

— Могу представить, через что вам пришлось пройти. Мне очень жаль. Я работала в лаборатории, а потом у врача… тогда, в Праге.

При упоминании Праги в его голове на миг вспыхнуло дежавю, но почти сразу исчезло.

Пуласки посмотрел на неё. Он и без того уже подозревал, что Микаэла — не просто уборщица. И всё же… сколько раз он уже слышал эти слова. Мне очень жаль. Примите мои соболезнования. Время лечит. Чушь. Время ничего не лечит. К одиночеству просто привыкаешь. К тому же в большинстве случаев это звучит неискренне. Не более чем дежурная фраза, когда не знаешь, что ещё сказать, — даже от людей, хорошо знавших Карин.

Но Микаэла говорила искренне. Он слышал это по её голосу и видел по её взгляду. А Пуласки ошибался редко.

Впрочем, со вчерашнего дня она и сама знала, что значит потерять любимого человека… А может, потеряла и ещё кого-то, просто пока не была в этом уверена.

Он подумал о её другой дочери, Дане, которая была всего на год старше Ясмин.

Они сели на диван.

— Вы всё-таки хотите подать заявление о побоях? — спросил он, когда она некоторое время молчала.

Она покачала головой с таким видом, словно не придавала значения подобным пустякам, как синяк, потому что уже давно перестала надеяться, что кто-то поможет ей из-за этого.

— Где я могу найти этого Алекса?

Пуласки глубоко вздохнул.

— Что вы от него хотите?

— Поговорить с ним.

— Могу представить, но, по-моему, это плохая идея. Я…

— Вы не хотите мне помочь?

Микаэла не ходила вокруг да около. Очевидно, она не хотела попусту терять время. Или не могла.

— Конечно, я хочу вам помочь, но такие разговоры лучше оставить коллегам из отдела убийств.

— Кто убил Натали?

— Мы не знаем.

Вообще-то он должен был сказать: мы ещё не знаем. Но Пуласки не верил, что это убийство когда-нибудь раскроют.

— Вы говорили с Винтереггером?

— Да, он довольно молодой и… — Она осеклась. — Вы хорошо его знаете?

— Говорите прямо. Он надутый, самодовольный сноб.

— Сноб?

— Кабинетный сиделец, для которого карьера важнее опыта.

Она поджала губы.

— Ладно, я поняла. И нет, он мне не поможет.

Это было ясно. Люди вроде Винтереггера не связывались с такими, как Микаэла, работавшими уборщицами — неважно, учились они у себя на родине или нет.

— Вы хоть что-нибудь выяснили об убийце Натали?

— Нет.

— Тогда что мне оставлять полиции?

На это у Пуласки тоже не было ответа.

— Послушайте, — начал он. — Я сейчас сделаю нам кофе, а потом расскажу вам, что мне удалось узнать сегодня днём, хорошо?

— Мне хватит стакана воды.

— Хорошо.

Он прошёл на кухню, сварил себе кофе и принёс кувшин с соком лайма и стакан.

Микаэла выпила сок залпом, словно не пила уже несколько дней.

— Дана месяц назад подала заявление на обучение жестяному делу. Ей дали место, но сегодня на работу она не явилась.

У Микаэлы задрожали губы.

— Коллеги из техотдела проверили телефон Натали, но не нашли никаких интересных контактов или разговоров, которые могли бы нам помочь.

— Иногда Дана звонила мне с него.

Пуласки знал, как тяжело бывает, когда одна за другой исчезают все ниточки.

— У Натали был банковский счёт. На него регулярно поступали наличные переводы из Берлина. Примерно по сто евро в месяц. Это от вас?

— Да.

Он кивнул.

— Я так и думал. Однако последний раз деньги снимали больше трёх недель назад. Ваша дочь принимала кристаллический метамфетамин, и…

— Откуда у неё было столько денег?

— Кристалл дешевле и достать его проще, чем другие наркотики. На улице грамм можно купить уже за восемьдесят евро. В принципе, она могла бы дёшево…

— Откуда у неё были деньги?

Существовал только один ответ, но у Пуласки не хватило духу произнести его вслух.

— Это то, о чём я думаю? — тихо спросила она.

Он кивнул.

— В этой среде такое случается: иногда работаешь проституткой без сутенёра.

— Вот почему мне нужно поговорить с этим Алексом.

— Мои коллеги уже его допрашивали. Он ничего не знает. И больше мы пока ничего не выяснили.

— Я поняла.

Микаэла поднялась.

— Присматривайте за дочерью.

Это прозвучало как добрый совет: мол, не провалитесь как отец так же, как она провалилась как мать двоих детей.

Микаэла направилась к двери. Пуласки проводил её.

— Что вы теперь собираетесь делать?

— Найду недорогой отель.

Когда дверь захлопнулась и он услышал её шаги на лестнице, он подошёл к своему маленькому домашнему бару и налил себе бренди, который тут же выпил одним глотком.

Чёрт, а что он должен был сделать? Дать ей адрес Алекса, чтобы она поехала туда и увидела всё то дерьмо, в котором её дочь жила целый год? Среди наркоманов и мусора, на засаленных матрасах, с иглой в руке и время от времени — с парой минетов, лишь бы наскрести на дозу, которая через несколько лет всё равно бы её уничтожила. Зачем? Чтобы Микаэле стало ещё хуже?

Он подумал о ссадине под глазом у Микаэлы. Может, она и сама жила в похожих условиях. Но даже в этом случае мать никогда не должна узнать, до какого дна опустился её собственный ребёнок.

Был только один способ облегчить боль Микаэлы. Коллеги из