Стискиваю зубы. Он снова там, в своей скорлупе, и не хочет вылезать. Как же это надоело! Я в Аэтерии всего сутки, но мне почему-то не плевать на многие и многие вещи. Вон даже червяка приютила. А этот большой лоб не хочет и мизинцем шевельнуть, чтобы вникнуть в дела домашних!

— О, да бросьте! Есть неразрешенный вопрос, который поважнее уроков этикета. Только что к вам приходили чиновники от вашего мэра и…

— Меня это не касается, — перебивает тот по ту сторону двери.

От этих слов меня будто обдают кипятком. Вся моя относительная сдержанность летит к драконьей бабушке.

— Не касается? — Мой голос срывается и звучит резко. — Вас не волнует, что через месяц ваше поместье продадут с молотка? Да вы в долгах, как в шелках, вам бы на работу выйти и заплатить эти клятые налоги! Эй, вы вообще там живы?

Тишина за дверью становится звенящей. Подхожу вплотную к двери, прислушиваясь. Вот же гад! Сидит там, затаился.

― Ах, ну конечно. Вам же плевать, что ваших слуг продадут новому хозяину, как скот!

— Прекратите, сейчас же! ― слышу я. Что ж, прекратить-то несложно. Да только долг никуда не денется и сам себя не заплатит.

— А Элис? — говорю я, и меня всю колотит от одной мысли, что ребенка заберут в рабство только потому, что его папаша ― полный инфантил. ― Она ваша дочь, между прочим! Здесь в документе написано, что она тоже окажется в рабстве у какого-то самодура. Вы вообще хоть представляете, что это значит, и что с ней могут сделать?

Дверь с грохотом распахивается. Ардин стоит на пороге и дышит так тяжело, словно бежал несколько миль. Его глаза — два осколка синего льда, пытаются меня заморозить. Да только мне давно уже не страшно. Мне противно.

— Довольно, — это не слово, а выдох, полный такой сдержанной ярости, что я инстинктивно отшатываюсь. — Это не ваше дело. Она не ваша дочь. Все, что вы должны делать ― присматривать за ней. Так идите и займитесь этим. И оставьте меня в покое.

Он выхватывает у меня пергамент и захлопывает дверь перед носом с такой силой, что стены содрогаются. Я стою, дрожа всем телом, сжимая и разжимая онемевшие пальцы. К горлу подкатывает ком. Этот… этот упрямый, слепой, жалкий… осел! Да, именно, и никакой он не дракон. Вот ни капельки.

Мне хочется кричать, бить кулаками в эту дубовую дверь. А еще ― разбить его дубовый лоб, достучаться до души, вынуть ее и хорошенько встряхнуть. Она же есть там где-то, эта душа! Спряталась, зараза, и трясется, как заяц, поджав хвост. Ненавижу. Просто ненавижу.

Ладно еще я. Я здесь никто, и за мою шкуру, как говорится, и ломаного гроша не дадут. Что один самодур, что другой… без разницы. Но ребенок… эта девочка… Какой бы она ни была. Она ни в чем не виновата. За что ей такая судьба?

Разворачиваюсь и почти бегу прочь по коридору. Если этот… козлина решил похоронить себя заживо вместе со всеми нами, возможно, еще не все в этом доме готовы смириться.

За углом чуть не сбиваю с ног Ричарда. По его взгляду сразу понятно, что он подслушивал.

― И как вам это нравится? ― нападаю на ни в чем не повинного управляющего, хотя если бы он открыл дверь вместо меня, ему бы пришлось передавать хозяину информацию о долгах. Может, его Ардин быстрее бы послушал?

Ричард устало смотрит на меня и не отвечает. Он глубокий старик, ему бы спокойно работать, доживать свой век, а не эти страсти-мордасти. Но раз он здесь служит, то не должен оставаться в стороне. Эта наша общая проблема.

― Ваш хозяин… настоящий страус, ― сообщаю ему то, что наверняка он знает и без меня. ― Спрятал голову в песок в надежде, что все само рассосется!

— Хозяин переживает не лучшие времена, леди Габриэлла, — произносит он дипломатично.

— Какие еще «времена»? — не выдерживаю я. — Речь идет о месяце! А что он делал до этого, интересно знать? И почему вы все молчали? Почему позволяете ему тянуть вас в пропасть?!

Мой голос разносится по коридору. Конечно, Ардин меня слышит. Да толку от этого…

Ричард тяжело вздыхает.

— Мы — всего лишь слуги, леди. Наша обязанность — служить дому Грейнморов, пока он стоит. Приказы хозяина не обсуждаются…

— Да какие там приказы! — У меня перед глазами уже круги плывут от отчаяния и злости. ― Он ничего даже не приказал. Он не хочет бороться, понимаете? А на кону, между прочим, ваша свобода! Или вы все так же, как и он, готовы сдаться?

Неторопливость и глубочайшее спокойствие Ричарда начинают бесить. Чтобы не наговорить старику лишнего, просто обхожу его и бегу вниз по лестнице.

Без труда нахожу кухню. И я, между прочим, сегодня даже не завтракала. Но еда подождет, нужно разобраться с насущным.

На кухне кипит жизнь. Мэй, все такая же суровая и непреклонная, стоит у стола и раскатывает тесто. А рядом с ней, на небольшой скамеечке, возится Элис. Девочка, с сосредоточенным и не по-детски серьезным лицом, лепит какие-то замысловатые пирожки, ее пальцы в муке, а на щеке осталось белое пятно. Они не разговаривают, но в их молчаливой совместной работе есть какая-то хрупкая, почти нереальная гармония.

Это выглядит так удивительно, что я на миг застываю, любуясь неожиданной картиной. Вот уж не думала, что Элис может нравиться такое мирное занятие. Что ж, возможно, я смогу еще найти к ней подход…

Мирная картина рушится, как только Мэй поднимает на меня взгляд. Ее ореховые глаза сужаются. В них нет ни капли тепла, только привычная настороженность и даже раздражение.

— Чего тебе? — бросает она, не прекращая раскатывать тесто. — Места мало? Или просто постоять негде?

Беру себя в руки и делаю шаг вперед, проглатывая обиду. Кажется, у Мэй и Элис просто такая манера говорить с людьми. Сложно к такому привыкнуть… но ладно.

— Мэй, нам нужно поговорить. Это серьезно.

— Разговаривать нам не о чем, — отрезает она. — Элис, дорогая, ― тут же переключается она. ― Сбегай-ка в кладовую, принеси баночку вишневого варенья с верхней полки. Ту, что с желтой этикеткой.

Девочка кивает, спрыгивает со скамеечки и, бросив на меня колючий взгляд, выскальзывает