— Тот, у кого есть ключ от номера, — ответила Тасенька. — Если все окна были закрыты, значит, похититель мог проникнуть в номер только через дверь. И сделал это с помощью ключа. Александр Сергеевич, у кого есть ключ, кроме вас и Никиты?

Ржевский тем временем пытался вспомнить всё, что знал о повадках воров:

— А если не ключом открывали, а этими… отмычками?

— Здесь же дорогая гостиница, — возразила Тасенька. — Если бы кто-то стал открывать дверь отмычками, а не ключом, это непременно заметил бы коридорный лакей. Такие служители здесь неотлучно. Даже когда мы заходили в номер, я видела, как коридорный лакей посмотрел на меня с подозрением. А ведь я пришла вместе с господином Пушкиным, то есть с постояльцем. Интересно, в чём лакей меня подозревает?

Ржевский мог бы сказать Тасеньке, что в ней подозревают проститутку, но предпочёл молчать, боясь, что та смутится и потеряет вкус к расследованию.

Меж тем Пушкин, чуть подумав, вскипел праведным гневом:

— Конечно! Коридорный лакей! Ключ есть у него! Надо допросить этого шельмеца.

В следующее мгновение поэт открыл дверь, выглянул в коридор и крикнул:

— Эй ты, мошенник! А ну иди сюда! — Очевидно, лакей не понял, что речь о нём, потому что Пушкин повторил. — Да, ты. Иди-иди!

— Зря это, — тихо вздохнула Тасенька. — А если лакей не виноват? Прямых доказательств у нас нет. Ах, мне бы хоть несколько минут подумать, как и о чём его спрашивать.

Ржевский меж тем сообразил, что Тасенька по-прежнему не догадывается, за кого её принимают гостиничные слуги.

— Знаете что, Таисия Ивановна? — осторожно начал поручик. — Вы лучше не разговаривайте с этим лакеем. Пусть Александр Сергеевич сам поговорит.

— Почему? — удивилась Тасенька.

— Ну… мне кажется, этот лакей не проявит к вам достаточного уважения.

— Почему?

Ржевский не хотел отвечать правду, но его вдруг осенило:

— Вы ж в крестьянском платье. А если лакей по вашим манерам догадается, что вы — переодетая барышня, и заговорит вежливо…

— Вы правы, — согласилась Тасенька. — Не надо, чтобы он догадался.

— Тогда прячьтесь за ширмой, — предложил Ржевский, указывая на соответствующий предмет в углу, вдалеке от входной двери. — Незачем лакею лишний раз на вас смотреть. Меньше будет смотреть — меньше подумает.

Тасенька ушла за ширму, но Никита покачал головой:

— Ножки-то снизу видать. Дайте-ка я, барышня, возле ширмы встану, чтоб загородить, но вы уж там стойте на одном месте, туда-сюда не ходите.

* * *

Коридорный лакей шёл на зов Пушкина очень медленно. Если ещё издали обзывают мошенником, торопиться незачем. Вот почему у Тасеньки оказалось достаточно времени, чтобы спрятаться, а когда лакей наконец зашёл в номер, то увидел там только троих: Пушкина, Ржевского и Никиту.

— Чего изволите? — спросил гостиничный служитель, отвесив поклон, но смотрел при этом нагло.

— Чего изволю⁈ — напустился на него Пушкин. — Изволю, чтобы тебя с места прогнали и под суд отдали!

— За что же? — спокойно спросил лакей.

— Он ещё спрашивает, вор! — воскликнул Пушкин.

— А с чего это я вор? — нарочито удивился лакей. — Вы, барин, таких слов зазря не бросайте.

Пушкин совсем распалился:

— Так ведь ты, шельмец, в номер ко мне заходил и бумаги у меня украл!

— Какие бумаги? — лакей захлопал глазами. — Знать не знаю ни про какие бумаги. Да и на что они мне? Я-то уж думал, что ценная вещь пропала. К примеру, перстень с камнем али золотые часы на цепочке.

— Пропало три листа, чрезвычайно для меня ценных! — продолжал кричать поэт.

— Три листа? — лакей улыбнулся. — Да листам цена — копейки. Кто станет такое воровать? Но раз уж листы задевались куда — пойдите в лавку да купите новых.

— Я хозяину твоему пожалуюсь! — пригрозил Пушкин.

— Засмеют вас, барин, — возразил лакей. — Мало ли чего по мелочи теряется. А если у вас носок пропадёт или платок носовой, тоже станете кричать, что ограбили?

Пушкин запыхтел, как самовар:

— Ты что, смеёшься надо мной? Говорю же тебе: листы ценные!

— Да с чего они ценные?

— Ценные! — кричал Пушкин. — А ты их украл. Верни немедля!

— Да ведь пропажа пустяшная, — стоял на своём лакей. — Разве это гербовая бумага? А если б гербовая была, три листа не стоят того, чтобы из-за них шум подымать. Барин, не смешите людей.

— Он издевается! — Пушкин обернулся к присутствующим. — Наглая рожа! И ведь знает, о чём речь, но отпирается.

— Не знаю я ничего, — твёрдо произнёс лакей.

Пушкин уже не нашёл, что ответить. Гнев начал понемногу уходить, а на смену явилась растерянность. Будь иначе, поэт мог поколотить наглеца тростью, но вместо этого лишь развёл руками.

Неизвестно, чем мог кончиться допрос, начатый так неудачно, но тут вмешался Никита. Всё так же стоя возле ширмы, вдали от двери, он спросил:

— Ничего не знаешь? А с чего тогда твердишь, что бумага была обычная, не гербовая? Выходит, ты эти листы видел.

— Да… — смутился лакей, — просто я подумал, что обычная. Значит, угадал?

Никита усмехнулся.

— Тоже мне, гадатель нашёлся.

— Не видел я никаких листов!

Никита ненадолго задумался, как будто прислушиваясь к чему-то, а затем произнёс:

— Не видел, говоришь? Зато я видел, как ты из нашего номера выходил и дверь за собой запирал. Я как раз отлучился ненадолго, возвращаюсь и издали приметил тебя, шельмеца.

Пушкин и Ржевский аж рты приоткрыли от удивления. Сам собой возник вопрос, почему столь важная подробность выяснилась только теперь. Однако Никита тут же пояснил:

— Я не стал барину докладывать. Мало ли зачем ты в номер ходил. Может, хотел проверить, не кончились ли дрова. А теперь у нас бумаги пропали. Стало быть, ты взял.

Увы, коридорного лакея это свидетельство не смутило. Он, осознав, что говорит со слугой, стал ещё более наглым:

— Ты сам небось взял, а на меня валишь!

— Я барских бумаг не брал никогда, — с достоинством произнёс Никита. — Не брал и другим не позволял. Даже когда мне пятьдесят рублей предлагали. Подкупить меня хотели, чтобы я позволил на барские бумаги одним глазком посмотреть.

При слове «подкупить» в лице лакея что-то дрогнуло, поэтому Никита спросил