нельзя лучше. Мало того, что Тихон меня не сдал, так еще и содействует. Убегать из города в сопровождении спецназовца — что может быть лучше?

Только остаться с ним навсегда. Или хотя бы попробовать.

Тихон нравится мне как мужчина, я полюбила — да, полюбила! — его детей. Боже, да кто их не полюбит вообще! Монстриха — ебанашка не в счет. Там по фазе клиника. Наверное, у меня должна срабатывать женская солидарность и все такое. Но я искренне считаю, что Ксения не из женского братства. Может, она и относит себя к представительницам нашего круга, однако мы безапелляционно относим ее обратно.

Я не имею к Черноморам никакого отношения, но не могу простить недоштопаной выдре глаз Семена, когда он вышел меня провожать. Они были красными. Семен плакал. Он заперся в комнате и рыдал по своей эгоистке-матери, потому что даже пятнадцатилетнему парню невдомек, как можно отказаться от близкого человека. Дитё с Арсом, как с писаной торбой носится. Он не плакал, когда ему разбили нос, а сегодня — да. И за это я ненавижу злобную дуру.

От прощания с маленьким Арсением и сейчас отойти не могу. Даже Тихон до сих пор сжимает руль до побелевших костяшек. Ребенок успокоился только тогда, когда увидел мой торт. Всхлипывая, он ковырял в нем вилкой и приговаривал, что я обязательно должна испечь еще один.

Мое сердце разрывается. Я ощущаю это снова и снова и больше всего на свете хочу сползти с кожаного кресла на пол и на коленях умолять Тихона вернуться.

Я хочу уложить Арсюшку спать, хочу играть с ним по всей квартире машинами, читать, подстраивая голос под каждого героя и корчить рожи. Я хочу быть мамой этого ребенка. Этого и пятнадцатилетнего. Я… Я кашляю, захлебнувшись слезами.

Тихон сворачивает на обочину и притягивает меня к себе. Я плачу у него на плече — потому что полюбила его детей. И потому что не могу остаться. Денис никогда не простит мне побега. Больной на голову психопат, считающий меня своей собственностью. Я боюсь не только за себя — за моих троих богатырей тоже.

Я не стану просить вернуться. У меня нет на это права.

— Прости, прости меня пожалуйста… Я вообще не должна была появляться! — рыдания глушат, воздух выходит с хрипом.

Я боюсь. Боюсь уехать и остаться боюсь. Слышу как гулко бьется сердце Тихона под моими ладонями. Быстро-быстро. Знаю, что он думает о том же.

— Тшш… Все хорошо будет. Стешка, ты замечательная, слышишь? При других обстоятельствах… — я слышу, как скрипят его зубы. — Но я не могу рисковать своими пацанами.

— Я знаю. Знаю. Я этого не хочу.

Это правда. Хочу, чтобы все было просто. Чтобы исчез чертов Денис со своей конченой зацикленностью, и я могла спокойно строить свою жизнь.

Но в этом городе я обречена.

Разумеется, мы едем дальше. По пути Тихон делает две остановки. Первая — максимально короткая. Во время нее Тихон выходит из машины минуты на три. Пожимает руку мужчине, забирает у него что-то — и машина трогается с места.

— Держи, — передает мне… мобильный телефон. — Симку возьми в бардачке.

После необходимых манипуляций я включаю телефон. Старенький, потертый, но рабочий и вполне шустренький.

— Спасибо большое! Продиктуешь свой номер?

— Разумеется, нет, — он говорит серьезно. — Когда ко мне придет Прокофьев, он легко выйдет на тебя по номеру. С этим городом тебя ничто не должно связывать.

— Я поняла.

Остановка номер два возле круглосуточного мини-маркета. И у меня колотится сердце, потому что я понимаю: она последняя.

Чтобы не привлекать внимания, Тихон глушит двигатель, просит меня натянуть капюшон черной толстовки и выходит. Да, на мне снова вещи Семена и даже рюкзак его. Это Тихон настоял. Мол, ни намека на прежнюю меня. Он долго смотрел на мои волосы, наверняка думая, какая это яркая примета. Волосы у меня длинные, кудрявые и непослушные. В итоге Тихон приказал заплести их в косу и убрать под кепку.

Он возвращается, передает мне пакет. Я молча перекладываю в рюкзак все, что он для меня купил: печенья, вафли, пончики в глазури, несколько рогаликов с маком, нарезка из колбасы и сыра, шоколадка, пара питьевых йогуртов, бутылка воды. Это слишком много для той, кто не проведет в пути и нескольких дней, но я лишь благодарю Тихона за заботу. Ни настроения, ни сил на препирательства и жеманство нет. Он не понесет купленное назад, в любом из сценариев мне придется утрамбовать все в рюкзак. Так зачем тратить на бессмысленные отнекивания пять минут наших жизней? У нас и без того их на двоих осталось… Боже…

Когда я опускаю рюкзак назад под ноги, Тихон следит за каждым моим движением. А затем в один рывок прижимает к себе. Сжимает в руках так сильно… Нам обоим жаль и даже слов не нужно, чтобы это выразить. Мы встречаемся губами, бьемся носами. Целуемся бешено, словно дикие. Я кусаю Тихона за губу, он шипит и буквально втрамбовывает в себя мое тело. Вылизываю его губу, ощущая металлический привкус. Получаю какое-то ненормальное наслаждение от того, что чувствую его вкус и его запах. Я вся поглощена этим мужчиной. Вся целиком и полностью.

Тихон тянет меня за волосы назад, я со стоном открываю ему доступ к шее. И выгибаюсь, как дикая кошка, едва ощутив его уверенный язык. Между ног так мокро, что это вызывает дискомфорт. Тихон накрывает ладонью мою промежность через спортивные штаны. И без труда отыскивает клитор. Я… ох… боже…

Кажется, я произношу это вслух, потому что Тихон ухмыляется. Двигая бедрами в предвкушающей агонии наслаждения, я кладу руку на его эрегированный член. И ловлю удовлетворяющее мои нервы шипение.

Ему нравится.

— Черт, детка…

— Тихон, пожалуйста…

Я клянусь, что отдалась бы ему прямо здесь, возле магазина на автовокзале. Мое смешанное со стыдом желание скрывают плохо работающие службы. Ни единого фонаря. Слава богу.

Тихон наматывает на кулак мою косу, кусает за основание шеи, не переставая давить на клитор. Перед глазами — искры. Я ныряю ладонью под мужские штаны вместе с боксерами, освобождаю член и чувствую новый прилив горячего возбуждения. Начинаю двигать рукой вверх — вниз, сглатывая скопившуюся во рту слюну.

Клянусь, в первый раз со мной такое. Но я так сильно его хочу, что думать могу только об этом. Даже стыда нет. Нам тут вместе сколько побыть осталось? Что терять-то?

В эту минуту я отчетливо понимаю, что могу делать, что хочу. Потому что условности испаряются под