Мама Доминика была кругленькой женщиной, едва достававшей мне до груди. Её каштановые волосы с проседью были стянуты в небрежный пучок на затылке. Она, очевидно, поймала солнце этим летом, потому что её кожа была коричневой, а на скулах белели полоски солнцезащитного крема. Она выбежала из бунгало, как только Доминик припарковался, и протянула мне руку для пожатия. Её кожа была тёплой и мягкой, как замша, а кости под ней казались хрупкими, как у маленькой птички.

— Приятно наконец познакомиться, — она тяжело дышала, словно короткий рывок от парадной двери вымотал её. — Комната в порядке?

— Идеально, — сказал я.

Она кивнула и убрала руку. Я дал ей минутку перевести дух, прежде чем спросить о посылке. Она указала на мощёную площадку у парадной двери, где бок о бок были оставлены два старомодных сундука из окровавленной кожи.

Я вздохнул и попросил Доминика помочь.

— Чёрт возьми, — сказал он, пытаясь поднять свой конец. — Как долго ты планируешь оставаться?

— Это домоправительница, — сказал я. — У неё слишком бурная фантазия.

Доминик странно на меня посмотрел.

— Домоправительница?

— Не моя домоправительница, — сказал я, пытаясь не задеть садового гнома. — В нашем участке есть домоправительница. — Что прозвучало ещё страннее.

— Ладно, — сказал Доминик. — Ну, в лемстерском участке есть вибрирующие кресла в комнате отдыха.

— Вибрирующие кресла?

— Ну, знаешь. Садишься в них, и они вибрируют, — сказал он. — Это очень расслабляет.

Внутри моей комнаты, она же коровник, было жарко, как в аду, так что, сгрузив сундуки, мы отступили обратно на улицу с кувшином домашнего лимонада, предоставленного мамой Доминика. Когда воздух внутри немного остыл, мы с Домиником порылись в первом сундуке. Верхний слой, слава богу, состоял примерно из половины содержимого моего гардероба, свежевыстиранного и с выглаженными до остроты складками — что на толстовке выглядит просто нелепо. Сундук был оснащён несколькими удобными ящиками и отделениями, из которых извлеклись миниатюрная латунная туристическая плита с подходящим котелком и чайником, а также кожаный футляр, содержавший опасную бритву, кисточку для бритья и кусок обезвоженного мыла, пахнувшего миндалём и ромом. Я гадал, всё это вещи Найтингейла или Молли нашла их где-то ещё в Фолли. В 1944 году многие мужчины оставили свои пожитки, веря, что вернутся.

Я положил бритвенный набор обратно.

Второй сундук содержал твидовую охотничью куртку, подходящий жёлтый жилет, винтажный тренч Burberry, сапоги для верховой езды, зелёный брезентовый походный стул и стрелковую трость[12]. Поэтому было менее удивительно, когда на дне, разобранными в собственном дубово-кожаном футляре, я обнаружил пару двустволок с самооткрывающимся механизмом, калибра 12. Судя по гравировке на механизме, это были два ружья Purdey Найтингейла, которые он держал в запертом ящике в бильярдной.

Я посмотрел на Доминика, у которого глаза лезли на лоб.

— Ты этого не видел, ясно?

— Абсолютно нет, — сказал он.

— Ладно.

— Славное двенадцатое[13] было в понедельник, — сказал он. — Так что сезон куропаток открыт.

Мне внезапно пришло в голову, заморачивались ли современники Найтингейла ружьями или выходили в сельскую местность и бабахали огненными шарами. Вот это выстрел, Томас! Подбил птицу, ей-богу. Я подумал, что сейчас нахожусь менее чем в получасе езды от человека, который мог бы мне об этом рассказать — если бы пчёлы не закусали меня до смерти на пороге.

— Какого хрена? — спросил Доминик и, выпрямившись, посмотрел в сторону фасада бунгало. Я присоединился к нему как раз вовремя, чтобы увидеть, как мимо подъездной дорожки проносится колонна машин. Я узнал синий «Пежо» с общественной парковки лемстерского участка, а также потрёпанный зелёный хетчбэк. Пара мотоциклов с пассажирами-фотографами пронеслась мимо, за ними — ещё машины и фургон спутниковой связи. Это был пресс-пул в движении, и выглядело это впечатляюще — как элитная версия «Безумного Макса».

— Дерьмо, — сказал Доминик. — Они, должно быть, что-то пронюхали.

Мы переглянулись — никому из нас не понравились эти последствия. Доминик вытащил телефон и позвонил во внешний следственный офис. Поговорив минуту, он расслабился — значит, не трупы. Он взглянул на меня и затем сказал тому, с кем говорил, что я действительно здесь и готов броситься в бой — как только мне скажут, в каком направлении.

— Они хотят, чтобы ты прямо сейчас пошёл к Марстоу, — сказал он мне. — Прежде чем это несущееся стадо вернётся обратно.

— Они что-то нашли? — спросил я.

— Не совсем, — сказал Доминик. — В этом-то и проблема.

Даже с открытыми окнами кухня Марстоу была душной и пахла горячим ламинированным ДСП. Сержант Коул усадила Джоанн и её мужа на одну сторону стола, а нас — на другую. Итан спал наверху, а Райана и Мэтью отправили к тёте в Лемстер на вторую половину дня.

— Что случилось? — спросил Энди Марстоу, как только мы устроились под столом. Он был невысоким мужчиной, лишь чуть выше своей жены, и сбитым — настолько, насколько можно быть сбитым, занимаясь физическим трудом всю жизнь. У него был заострённый подбородок и глубоко посаженные ореховые глаза. Светло-каштановые волосы сильно поредели, и он, очевидно, решил перейти к решительным мерам и коротко их подстриг. Он выглядел как классический отпиленный психопат[14], которых я боялся встретить во время вечерней смены в Сохо, но в его глазах не было злобной ярости — только страх.