как ржавая пила. Культи перестали быть искалеченными пнями плоти – они стали лёгкими, невесомыми, почти родными. Эйфория накатывала, ширилась в размерах, заполняла собой бренное тело и каждую его клеточку – фентанил начинал действовать. Он был словно машина времени, возвращавшая меня в тело до катастрофы. В тело, где можно было просто быть, не превозмогая каждую секунду.

— Спасибо, Отто… — Я неуклюже провела протезом по его руке, ощущая лишь благодарность – глухую, животную. — Ты… настоящий друг.

— Да ладно тебе, — произнёс дрожащий в полутьме силуэт, словно мираж. — Ты просто… как вода сейчас. Растечёшься и уснёшь. Только, слышишь, доктору ни слова. Ясно?

— Я… и есть вода… — прошептала я, чувствуя, как границы «я» тают вместе с болью. — Вода, которой не больно…

— Мне бежать. — Силуэт бесшумно взорвался радугой и распался на составляющие.

— До… завтра? — с трудом выдавила я, чувствуя, как веки наливаются свинцом.

— До завтра.

Наступила тишина, и я осталась в одиночестве. Сквозь опиумный туман в голову медленно поползли мысли, будто подводные растения – спокойные, неторопливые, удивительно ясные, насколько это было вообще возможно.

Всё произошедшее за последнюю неделю напоминало дурной сон. Мне сказали, что нашли меня у ворот интерната без сознания, с туго замотанными бинтом культями, накачанную наркотиками. Мне оставалось только верить, потому что я не помнила почти ничего – даже собственное имя мне удалось воплотить в памяти только на второй день пребывания в лазарете.

Лёжа на койке, целыми днями я видела только этот серый потолок и облезлые стены. Однообразные до жути, дни и ночи сливались в один потный мучительный комок стыда, боли и смертельной тоски. Ходить я не могла – грубые протезы, которые вживил мне местный главврач Николас Хадсон, ещё не прижились. Да что там ходить – я не могла даже обеспечить свои самые простейшие нужды, а свежие раны давали о себе знать чуть ли не по любому поводу – стоило мне неловко повернуться, неудобно лечь, или даже случись тучам собраться за грязным окошком.

Через какое-то время в память начали возвращаться обрывки событий будто бы столетней давности. По этим кусочкам я восстанавливала картину собственного прошлого – счастливого и радужного, – в котором я жила с родителями в домике у леса, делала уроки, выгуливала собаку и беззаботно играла в догонялки с одноклассниками… Как их звали? Я не могла вспомнить имён, но оттиски лиц проявлялись в воспоминаниях, как на старой фотоплёнке. Лица, которые заставляли сердце непроизвольно сжиматься от боли. Мама, папа, брат…

Они остались где-то там, в прошлой жизни, безнадежно далёкие и опустошительно родные.

На третью неделю я вспомнила всё. Точно такой же душной ночью картина сложилась – и тогда я дала себе клятву. Не вслух, а внутри, выцарапала её глубокими бороздами на стенах своего сознания: я найду причину происшедшего. Я обязана выяснить, кто и зачем стёр с лица Вселенной мой мир, пусть даже на это уйдёт вся жизнь.

Масштаб явления не давал даже подступиться к решению этой задачи, но она необъяснимо поддерживала меня, заставляла открывать глаза по утрам и ждать чего-то на крошечном островке напряжённой тишины посреди высоких стен с колючей проволокой. Теперь этот островок стал моим новым миром…

… Миром, полным ярких красок и запаха цветов. Я бежала босиком по траве с синей атласной лентой в руке, а за мной с громким задорным лаем нёсся Джей, мой верный мохнатый сенбернар. Я спотыкаюсь о кочку и падаю в зелёное море, а собака скачет вокруг и пытается зубами ухватить яркую ленточку. Его любимая игра – «забери игрушку» – что может быть лучше, чем показать хозяйке, что у тебя сильные зубы и мощные лапы? Что ты можешь защитить и её, и себя от всех опасностей Вселенной! Я крепко обняла Джея; зажмурившись, прижалась к нему щекой и безмятежно расхохоталась. Тут, посреди высокой сочной травы я была по-настоящему счастлива!..

Ощущение тёплой шерсти под ладонями, языка, лизнувшего щёку, тяжёлого доверчивого тела, привалившегося сбоку – исчезло. Мгновенно – как будто киноплёнку прервали на самом счастливом кадре. А я уже шарила перед собой руками, пытаясь ухватиться за пустоту. Я открыла глаза. Вместо голубого неба надо мной нависал низкий потолок, покрытый жёлтыми потёками, как гноящимися шрамами, а рядом с койкой стоял доктор Хадсон в белом халате и нелепой шапочке. Его ночной двойник – с раздувшимся лицом, с глазами-щёлочками и тонким безгубым ртом.

Его рука – холодная и сухая, как у трупа – впилась в моё запястье, я попыталась вырваться из его цепкой хватки, но ничего не вышло – тугие ремни, словно тисками, сдавливали руки и ноги. В ладони доктора Хадсона блеснула щербатая хирургическая пила. Он широко осклабился, обнажив оскал, в котором блестели острые, тонкие лезвия.

— Пора доделать, — прошипел он, словно шелест сухих листьев. — Закончить работу…

И сделал резкое движение. Я дёрнулась и взвыла – звериным, нечеловеческим воплем, который вырвался из самой глубины души:

— НЕТ! НЕ РУКУ! ПОЖАЛУЙСТА, ТОЛЬКО НЕ РУКУ ОПЯТЬ!!!

Собственный крик вырвал меня из сна и вбил обратно в реальность.

Я лежала, задыхаясь, сердце колотилось так, будто пыталось выпрыгнуть через горло, а крупные капли пота струились по лбу и стекали на подушку, оставляя на ней тёмные пятна. В душной палате никого не было – лишь эхо моего выкрика звенело, отражаясь от стен… Кошмар закончился. А реальность – нет. Вот что такое истинная беспомощность: когда твой самый страшный сон – это лишь эхо того, что с тобой уже сделали. И ты просыпаешься не от кошмара, а в его продолжении…

Конечности ныли тупой болью, за окошком разлился влажный серый туман, поднятый недавним рассветом. Начинался новый день. Проснись и пой…

Нет, так больше нельзя жить! Мне нужно было уйти отсюда. Уйти во что бы то ни стало – или наконец умереть!

Я с трудом приподнялась и села на койку, свесив чужеродные придатки, которые теперь были моими ногами. Осторожно спустила тяжёлый и холодный протез на пол. Предмет. Чужой, враждебный. Я собрала всю волю в тот сгусток отчаяния и ярости, что клокотал внутри – и попыталась перенести на протез свой вес…

Боль была не просто болью – это был слепящий взрыв от фантомной стопы до живого бедра, будто кости наживую перемалывали в пыль. Но я не уступала. Я стояла на этих металлических обломках, впившихся в плоть. Слёзы текли ручьями,