Оно с интересом разглядывало нас парой огромных бездонных светло-синих глаз, которые, казалось, не отражали свет – они впускали его вовнутрь, в немыслимую глубину.

И когда его взгляд остановился на мне, я вдруг почувствовала… присутствие. Мягкое, древнее, бесконечно чужое. Оно не тронуло мыслей – оно, казалось, ощупывало моё бытие во времени – как течение ощупывает камень на дне.

Меня вдруг скрутило, и я почувствовала, как пресловутый палтус пытается вырваться на свободу – не от отвращения, а от потери ориентации во времени и пространстве. С трудом подавив рвотный позыв, я смотрела на это странное явление природы, которое, чуть наклонив голову, переводило взгляд с меня на Марка и обратно. Тихий клёкот и стрёкот раздавался откуда-то из его чрева – очень похожий на тот, что сопровождал нас, пока мы пробирались через джунгли к лагерю археологов, – а я была не в силах оторвать взгляд от голубых с переливами овальных блюдец, которые таращились на меня из-за прутьев.

Профессор прервал моё оцепенение:

— Прошу знакомиться, это – Томас. Совершенно безобидный представитель разумного вида magnus multipedae, — произнёс он, будто благословлял. — Питается листьями и травой, излюбленное лакомство – сладкие коренья. И, между прочим, каким-то образом отгоняет насекомых. Вы заметили, что в лагере их нет?

— Да, это довольно необычно для здешних непроходимых лесов… Оно не кусается? — опасливо спросила я.

— Нет, он совершенно безобиден! — по-отечески усмехнулся профессор. — Обычно они сторонятся людей и прячутся под землёй, чувствуя их присутствие задолго до того, как те появятся на виду. Именно по этой причине за прошедшие годы мало кому удалось запечатлеть это прекрасное создание. Если не ошибаюсь, существуют всего три фотографии, сделанные с помощью дистанционных камер. Уж о том, чтобы поймать это существо, речи не идёт… Что касается Томаса – он не убежал. Я нашёл его на поляне у кромки леса. Либо слишком умён, либо слишком одинок. Он был измождён и искусан. Возможно, своими же собратьями. Смею предположить, что он выполз к нам в поисках помощи. Я его приютил и выходил, а он прижился в нашей небольшой компании, отказавшись возвращаться в естественную среду обитания…

Мэттлок открыл дверцу клетки, и существо, изгибаясь сегментами своего тела, выползло на столик. Профессор осторожно подхватил его на руки, неспешно вернулся к нам и присел в кожаное кресло. Существо он положил на столешницу прямо передо мной, и оно потянуло ко мне свои усики. Я нерешительно протянула руку навстречу, и внезапно с головой окунулась в бурный водоворот памяти…

Глава IV. Обещание

… Интернат имени Ивана Каниди – школьного учителя, погибшего от рук террористов в позапрошлом веке, – был переполнен детьми войны, сиротами, чьих родителей погубили мародёры или просто стёрла с лица планеты бесконечная гражданская война, которая раздирала эту планету на части уже долгие годы.

Ансамбль серых обшарпанных зданий был окружён не просто забором – это был периметр высотой в три метра с колючей проволокой, вышками с прожекторами и пулемётными гнёздами. Если когда-то интернат и был учебным заведением, теперь он превратился в концлагерь с лицензией на спасение детей. Его единственным отличием от тюрьмы было то, что в тюрьме содержались преступники, от которых ограждали окружающий мир, тогда как в интернате от окружающего мира оберегали «человеческий ресурс». Банды головорезов сновали по окрестным болотам, не гнушаясь ничем – ни торговлей людьми, ни детским трудом, ни другими «развлечениями», и потому места͐ вроде этого были для них лакомыми кусками.

Интернат Каниди исключением не был, переживая регулярные налёты боевиков со стрельбой, поэтому планетарное правительство платило частным охранным компаниям за охрану «будущего человечества» – детей. А на деле…

На деле все воспитанники, от мала до велика, просыпались в семь, и после жидкой похлёбки стройными шеренгами отправлялись работать до самого вечера с перерывом на обед. Малыши, от пяти лет, шли на плантации. Те, кто постарше, работали на лесозаготовках, обжигали кирпичи, шили одежду и готовили еду. «Добрые взрослые» защищали детишек, а дети взамен должны были платить – и они исправно платили своим детством. Цикл замкнулся – детей спасали от рабства, чтобы тут же превратить в государственных рабов. Ирония была настолько чудовищной, что её уже никто не замечал – она стала воздухом, которым дышали все…

* * *

Жёсткий матрас, серый потолок в потёках, тусклый свет лампы. Я была единственной пациенткой в лазарете, и тишина давила сильнее любой повязки. Обезболивающее, которое мне вкололи в обед, переставало действовать, и знакомая, вязкая боль в незаживающих местах, где протезы вгрызались в тело, нарастала, заволакивала и тысячей цепких рук тянула куда-то вниз. Я зажмурилась, и перед глазами поплыли багровые круги.

— Дурнеет? — раздался голос с хрипотцой со стороны… С какой стороны? Сложно было сориентироваться в потном дурмане, доверху набитом мокрой ватой. Так я себя ощущала.

Я медленно отвела голову к окну. Долговязый силуэт стоял, упёршись лбом в стекло.

— Потерпи, так будет недолго, протезы уже приживаются, и тело скоро привыкнет. Всё ж лучше так, чем ползать на культях или оказаться в канаве, правда же?

Медбрат Отто выдохнул дым в форточку, затушил окурок о подоконник и щелчком отправил его вслед за струёй дыма. Подошёл к моей койке и сипло сообщил:

— Я сейчас сваливаю до утра. Ну что, надо тебе чего? — Он понизил голос до шёпота. — Могу кольнуть ещё разок, только Хадсону – ни полслова, а то он меня прибьёт.

— Да, — просипела я в полубреду, голос почти не слушался. — Сделай укол… Мне нужно обратно в океан, к рыбам… А то я эту ночь не вытяну…

Даже показалось, что я только подумала это, и слова застряли где-то внутри – но Отто кивнул.

— Счас вернусь, — бросил он и вышел в коридор, притворив за собой дверь.

За окном в высокой траве шуршал дождь, по жестяному подоконнику изредка молотили крупные капли. На улице стояла комендантская тьма, и все должны были находиться в жилых помещениях, кроме нескольких человек, которые несли вечернее дежурство по лазарету и столовой. С трудом пробившись в палату сквозь пыльное окно, в потолок упёрся и тут же исчез луч фонаря – охрана делала вечерний обход территории.

Вернулся Отто со шприцем. Игла вошла в плечо коротким укусом, Отто надавил на поршень, а следом пришла волна. Тёплая, тягучая, она смывала боль, что точила кости изнутри,