было непонятно, за что воюют здешние мальчишки, и почему вдруг нельзя пройти по какой-то стороне улицы, или заглянуть в какой-то квартал. Почему белым морем цветущих садов, в которое превращалась весной Слободка, приходится любоваться издалека, а на Карьере (который, на самом деле, был одной из центральных улиц, и гордился множеством магазинов в первых этажах), можно появляться только вместе с родителями. Это была не его война, а потому и не его бой, но Лёнька прекрасно знал, что отказавшись, прослывёт трусом, и тогда жизнь на новом месте станет ещё тяжелее.

Щербаковские в этот раз вторглись через Лёнькин двор, и от четырёхэтажки сразу направились в проулок между высокими заборами, выходивший прямо к маленькой кольцевой площади. Их пропустили через двор, но уже на выходе из проулка местные мальчишки встали плотной стеной, и едва все чужаки оказались в теснине длинных заборов, выделенный специально для этой цели отряд (манёвр, подсмотренный в недавно шедшем в кинотеатре фильме про войну), перекрыл ребятам со Щербаковки пути к отступлению. Лёнька невольно поморщился: драка предстояла жёсткая, у многих щербаковских были в руках палки, кое у кого виднелись выломанные по пути штакетины, а глубже в толпе даже маячила пара хоккейных клюшек.

Размениваться на выкрики и подзуживание не стали.

* * *

От удара о забор у Лёньки перехватило дух: парень, оказавшийся против него, был на голову выше и минимум на пару лет старше. Щуплый и жилистый северянин обычно брал вёрткостью, но в этот раз противник не уступал ему, так что после нескольких попыток уйти в сторону Лёнька вторично влетел спиной в ближайший забор. С обратной стороны лязгнула цепь, и низкий, раскатистый рык Графа возвестил, что пёс на посту.

Лохматый, огромный, с оборванными ушами, Граф сторожил обширный яблоневый сад деда Марка, туговатого на ухо и скорого на хворостину для тех, кого удавалось поймать за покушением на яблоки. Обычно пёс молчал, видимо, полагая, что его цель облаивать нарушителей на вверенной территории, а не всех тех, кому вздумалось пройти у забора, или даже прислониться к нему. Так что бои на Кольце и в проулке его не интересовали.

Однако в этот раз рык перешёл в басовитый лай, время от времени срывающийся на высокие ноты, в которых явственно сквозило раздражение. В забор со стороны сада тяжело и мощно ударило, так что целая секция крепких сосновых досок, подогнанных без единой щёлочки между ними, заходила ходуном. Парень напротив в испуге попятился, а Лёнька, спиной почувствовав, как завибрировал забор, инстинктивно отскочил в сторону.

Граф не успокаивался, лай и рык нарастали. Пёс то ударялся в забор, то – судя по звуку – активно начинал скрести землю когтями, будто собираясь сделать подкоп. Драка в проулке сама собой начала замирать, мальчишки ошеломлённо смотрели на словно взбесившийся сад, а кое-кто из задних рядов уже начал потихоньку двигать прочь, справедливо подозревая, что уж на такой-то шум скоро откликнется даже глуховатый дед Марк.

Те, кто оказался ближе к месту событий, растерянно переглядывались. Внезапно среди утробного рычания, когда Граф в очередной раз принялся остервенело копать землю, Лёнька с удивлением расслышал слабый тонкий писк. Так жалобно и отчаянно кричит попавшее в совершенно безвыходное положение существо, уже чувствующее, как подступает к нему что-то бесстрастное, и в то же время жуткое, что-то такое, за чем – неизвестность, а может – лишь холод и тьма. Лай сторожевого пса перекрыл писк, но едва среди рыка и подвываний наступила очередная секундная пауза, Лёнька вдруг понял, что протяжно, жалобно, на пределе своих сил, где-то у самой земли по ту сторону забора кричит котенок.

– Север, сдурел?!

Лёнька подскочил к забору, плюхнулся на колени и, ориентируясь на шорох земли, вновь полетевшей из-под когтей Графа, начал копать под забором со стороны проулка. Слежавшаяся земля поддавалась неохотно, он быстро ободрал себе пальцы, но затеи не бросил. Справа кто-то из щербаковских вдруг протянул ему свою клюшку – под широким прочным деревом дело пошло быстрее. Слева «комендант» Форта, устроившись рядом с Лёнькой, принялся долбить землю своей гордостью: алюминиевой трубкой от лыжной палки, лёгкой и хлёсткой, которой так удобно было лупить по мягким местам отступающего противника.

Забор снова заходил ходуном, и несколько мальчишек, кольцовских и щербаковских вперемежку, упёрлись в него плечами. Клюшка хрустнула, ударившись обо что-то прочное. Ее владелец, помогавший отгребать землю, махнул рукой на замешкавшегося Лёньку:

– Сдюжит, давай!

В яме, расширяемой тремя мальчишками, постепенно стали обрисовываться очертания изрядно поеденной ржавчиной, но явно ещё очень прочной и толстой стальной полосы, идущей точно под забором. Помедлив мгновение, Лёнька принялся подрываться под препятствие. Стальная полоса выступала всё отчетливее: от верхнего, когда-то гладкого края, металл сперва уходил чуть вглубь, к саду, а затем вновь наружу, к проулку, и когда яма дошла до нижнего края, перпендикулярно к стали обнажился насквозь прогнивший массивный деревянный брус.

– Твои ж пассатижи, – заметил кто-то из подпиравших забор. – Это чего, рельс?!

– Похоже, – Лёнька с «комендантом» сосредоточенно расковыривали отлетавшую влажной трухой деревяшку, но работа замедлилась. Обладатель клюшки присоединился к держателям забора, и вдруг из-за спин столпившихся в проулке мальчишек раздался скрипучий голос. Дед Марк из-за глухоты говорил громко, так что услышали его все – раздражённый рёв перекрыл даже лай Графа.

– Вы чего это там творите, вражье племя?!

Размахивая увесистым сучковатым бадиком, старик перешёл к решительным действиям, так что через несколько секунд ближайшая к нему толпа была рассеянна и частью бежала, а сам он оказался возле трёх «нарушителей», сидящих над раскопанной ямой.

– Вы… Ах вы… – у деда от возмущения даже дыхание перехватило. Бадик взвился, готовый обрушиться на спины и плечи мальчишек, но Лёнька завопил – частью из-за волнения, а частью потому, что боялся: старик его просто не услышит:

– Помогите! Там котенок!

Бадик повис в воздухе. Косматые брови поползли вверх, скрывшись под всклокоченным белоснежным чубом, а изрезанное глубокими морщинами лицо вытянулось в изумлённой гримасе. Но тут же, решив, что его подлавливают на какой-то хитрости, дед угрожающе ткнул своей палкой в Лёньку:

– Чего мелешь-то? Какой ещё котенок?

Вместо ответа мальчишка указал рукой на яму.

– Цыть! Место!

Заклинание сработало немедленно: трясшийся под напором сторожевого пса забор замер, из сада теперь доносилось лишь совсем тихое низкое ворчание. В наступившем затишье кошачья мольба о помощи прозвучала вполне отчётливо, хоть в ней и сквозила хрипотца – похоже, котёнок от пережитого страха был на грани того, чтобы совсем онеметь.

Кустистые брови задвигались, губы беззвучно что-то пережёвывали. Лёнька вновь засомневался, что