уверенностью, что волосы у меня встают дыбом не только на макушке, но и на всех моих конечностях.

Я замираю, не в силах найти слова. В его голосе прозвучала гордость, но я чувствую, как за этой гордостью скрывается мрак.

– Напиши мемуары, больной ублюдок! – выкрикиваю я, не сдержавшись. – А меня оставь в покое!

И он снова не обращает никакого внимания на мои слова и даже на то, что я позволила себе его обозвать.

Сальваторе достает из ящика своего письменного стола деревянную шкатулку и ставит ее на стол, прямо напротив моего лица. Мое сердце пропускает глухой удар, когда он открывает шкатулку и достает оттуда курносый револьвер.

– Эту игру придумали русские солдаты во время Первой мировой войны. Стресс так снимали. Интересный подход к развлечениям! У русских, вообще, интересный подход ко всему, – говорит он с ухмылкой, но мне в отличии от него не весело. Ведь в этом мире не найдется ни одного человека, который бы не слышал об этой игре… – В тебе ведь тоже есть русская кровь, ангелочек, да?

Моя мать русская, да и мой биологический отец тоже и я даже представить себе не могла, что он мог об этом знать. И теперь я не удивлюсь, если Сальваторе Монтальто знает гораздо больше обо мне, например, и мой менструальный цикл.

– Все элементарно просто – один револьвер с шестью камерами и один патрон, – поясняет он мне, хотя лишнии слова мне не нужны.

Сальваторе вставляет патрон в одну из камер и раскручивает барабан, а у меня в животе все внутренние органы сжимаются. Сердце проваливается в желудок и я еще крепче обхватываю свое тело руками. Кажется, что время останавливается, и я чувствую, как холодок страха пробегает по всему телу. Звук щелчка барабана резонирует в тишине, и каждый его оборот кажется вечностью.

Я не могу отвести своих зареванных, красных глаз от его лица, на котором читается неподдельная уверенность и такое чистое безразличие.

– Встань и сделай свой ход! – приказывает он мне поставленным голосом истинного Дона семьи Монтальто.

Я отрицательно качаю головой. Он подходит ко мне и, резко дернув за локоть, поднимает на ноги. Мои ноги дрожат, и я не понимаю, что именно вызывает этот трепет. Слабость, боль и унижения, которым он меня предает или от холодного дыхания смерти на моем плече.

Сальваторе наклоняется ко мне так близко, что я чувствую его горячее дыхание на своих губах, словно перед поцелуем.

Но в этой истории нет места романтики…

– Ты ведь помнишь, – шепчет он мне прямо в губы, – что я не люблю повторять дважды?

Этот подонок помещает револьвер в мою руку и крепко обхватывает её своей, переплетая наши пальцы.

– Сделай это, мать твою! – недовольно рычит он, оскалив свои идеальные белоснежные зубы.

Сальваторе снова требует, чтобы я поднесла дуло револьвера к своему виску, и моё сердце болезненно сжимается, словно он в этот момент своими сильными руками разрывает мне грудь и вынимает еще пульсирующее сердце, крепко сжимая его в своих пальцах.

Чувствую, как холодный металл касается кожи моего лба и в этот момент страх становится подавляющим. И мне уже не понять кто это делает – я или он.

Холодная капля пота скользит по моей спине. Вокруг меня всё окутывается белой дымкой. В ушах звучит только мое прерывистое дыхание.

– Один… – слышу я его тихий шепот, – два… и… три…

Резко нажимаю на курок, не сводя глаз с его лица. И… ничего не происходит. Мое сердце бьется дальше.

Неверующий может поверить в Бога только когда жизнь ставит его на колени – в моменты утраты, страха и глубоких поисков смысла. Я уверила, когда встретила дьявола на своем пути…

– Ты выиграла, – произносит Сальваторе, развевая руки в стороны, явно довольный всем произошедшим. Я слышу, как он облегченно выдыхает! Точно слышу! – Озвучивай свое желание, Ангелина.

– Играй! – выкрикиваю я, сама того не ожидая от себя. Я захлебываюсь слезами, но мой голос даже не дрожит. – Твой ход! Я хочу, чтобы ты сыграл со мной! И это мое желание!

Он приподнимает бровь, удивленно смотря на меня.

– А я думал, ты попросишь свободу.

– Ты все равно мне её не дашь! – отвечаю я, чувствуя, как горячие слезы стекают вниз по моим щекам, на шею и обнаженную грудь. – Лучше сыграем в эту дерьмовую игру до конца!

– Интересно, – говорит Сальваторе и его голос становится более низким и загадочным. – Ты умнее, чем я мог думать.

Я даже среагировать не успеваю, как он берет мою руку в свою и приставляет револьвер к своей голове. И я слышу резкий щелчок.

На его лице даже ни один мускул не дергается. Так просто и легко.

– Твой ход, – улыбается он мне.

Выдергиваю свое запястье и следуя внутреннему зову, прижимаю холодный металл снова к своему виску. Больше мне его помощь не нужна.

И… я выигрываю.

Но я никак не могу понять жива я или мертва. Сердце бьется с безумной силой, как будто пытается вырваться из груди, наполняя каждую клеточку моего тела необъяснимой энергией. Меня охватывают чувства эйфории и страха.

– Ты охрененно пахнешь, – шепчет он мне, проведя кончиком носа по изгибу моей шеи. – Святая Мадонна, мне голову сносит…

А я уже успела запомнить, что ему нравится сочетание аромата моего тела и адреналина в моей крови.

Но это же безумие! Просто изящный эпитет, не более того. Люди не способны это ощущать!

Он жадно вдыхает это сочетание ароматов, словно пытаясь запечатлеть его в своей памяти. Его взгляд пронзает меня, и в этом молчании нет ни одного лишнего слова. Он забирает из моих рук револьвер и не отводя своих разноцветных глаз от моего лица, представляет его к своему виску, оставляя страстный поцелуй на моей шеи.

Его горячие губы начинают терзать мое тело. Он кусает меня, жадно всасывает каждый миллиметр моей кожи.

И… медленно нажимает на курок.

В этот момент мир вокруг исчезает, оставляя только нас двоих и напряжение, наполняющее воздух. Сердце стучит в унисон с его дыханием, и я осознаю, что между нами возникла невидимая связь – смесь страха и притяжения.

Он снова выигрывает.

Мать твою, я ничего подобного раньше никогда не ощущала. Время останавливается, и я понимаю, что этот миг – та самая точка невозврата.

Осталось два выстрела….

У каждого из нас осталось по пятьдесят процентов на жизнь.

И все о чем я мечтаю – проиграть, чтобы не дать своему телу ни единой возможности добровольно сдаться в плен