Глава 4

Бремя власти

Смотровая башня Псковского Кремля была высока. Она возносилась над землей на несколько десятков метров, а венчала ее круговая смотровая площадка со звонницей. Строители прошлого знали свое дело — они возводили не просто сторожевую башню, а символ власти, монумент, который должен был внушать трепет врагам и гордость защитникам.

Я стоял у невысокого парапета и смотрел вниз. Кремль был виден словно на ладони. Княжеский дворец, казармы, арсенал, церковь Единого и множество прочих построек прятались за высокими стенами со времен Олега Мудрого и сохраняли функциональное назначение, несмотря на то, что леса, когда-то окружавшие крепость, сменились городскими кварталами, тянущимися во все стороны до самого горизонта.

Зимний ветер налетал порывами, забирался под воротник и норовил выстудить тело до костей. Но рунная сила, бурлившая в моих жилах, согревала изнутри, превращая холод в легкое неудобство — не более того. Я глубоко вдохнул морозный воздух, наслаждаясь чистотой и свежестью, которые были недоступны в душных залах дворца. Здесь, на высоте, где гулял ледяной ветер, было хорошо думать. Думать и готовиться к тому, что ждало впереди.

Псков раскинулся подо мной бескрайним полотном — лабиринт улиц и переулков, крыши домов, припорошенные первым снегом, дым из труб, поднимающийся к серому небу тонкими белесыми струйками. Город был древним — одним из древнейших в Империи. Его камни помнили времена, когда Твари еще свободно разгуливали по улицам и каждая ночь для его жителей могла стать последней. Теперь те времена остались в летописях и легендах, но стены Кремля все еще хранили следы давних битв.

— Величественное зрелище, не правда ли? — спросил Иван Федорович Козельский, шумно дыша.

Я обернулся на голос. Старик стоял у выхода на площадку, привалившись плечом к каменной арке, и пытался отдышаться. Его лицо побагровело от напряжения, а грудь под идеально сидящим камзолом ходила ходуном. Капельки пота выступили на высоком морщинистом лбу и стекали по вискам, и он то и дело вытирал его белоснежным платком.

Я чувствовал себя виноватым: для меня подняться по лестнице на несколько десятков этажей не составило особого труда, даже дыхание не сбилось, а управляющий Рода Псковских был довольно пожилым человеком, и ему подъем дался нелегко. Десять рун превращали подобное восхождение в легкую прогулку, но Козельский обладал лишь тремя — достаточно, чтобы прожить дольше обычных людей, но недостаточно, чтобы не замечать бремени прожитых лет.

— Простите, Иван Федорович, — сказал я искренне. — Мне следовало идти медленнее.

— Пустое, — отмахнулся он, наконец справившись с дыханием. — Старость — не порок, а всего лишь неудобство. К тому же это я настоял на том, чтобы сопровождать вас лично. Традиция есть традиция.

Он оттолкнулся от арки и неспешно подошел к парапету, встав рядом со мной. Некоторое время мы молчали, глядя на раскинувшийся внизу город. Солнце пробивалось сквозь серые облака бледными лучами, окрашивая заснеженные крыши домов в тусклое золото.

— Это древняя традиция — приводить сюда всех занявших трон князей, — продолжил Козельский, когда дыхание его окончательно выровнялось. — В первый день правления правитель Псковского княжества должен подняться на эту башню и увидеть свое владение. Осознать масштаб ответственности, которую он берет на себя. Игорь Владимирович тоже стоял здесь двадцать лет назад…

— Буду с вами откровенен, — перебил я старика, и мой голос прозвучал резче, чем я намеревался, — мне не интересно все то, что связано с Игорем Владимировичем Псковским! Если у меня возникнет касающийся его вопрос, то я задам его вам!

Козельский вздрогнул, словно от пощечины. Его серые глаза под стеклами очков на мгновение сузились, но он быстро взял себя в руки. За долгие годы службы при дворе управляющий научился сдерживать эмоции — это умение было необходимо для выживания среди хищников, именующих себя благородными аристократами.

Каждый раз, когда кто-то произносил имя моего биологического отца с теплотой или уважением, внутри что-то сжималось в болезненный узел. Воспоминания о той страшной ночи в Изборске, о пылающем доме, об окровавленных телах моих близких, о хладнокровном убийце с мечом в руке, чьи глаза не выражали ничего, кроме холодного расчета, поднимались из глубин памяти и душили меня невидимой удавкой. Я научился жить с этой болью, научился загонять ее в дальние уголки сознания, но она никогда не исчезала полностью. Она была частью меня — такой же неотъемлемой, как руны на запястье, как умение убивать, как способность выживать любой ценой.

— Хорошо, князь! — Козельский склонил голову в знак согласия. — Не обращайте внимания: это стариковская привычка вспоминать прошлое. В молодости небо казалось голубее, трава зеленее, а девушки красивее. Годы научили меня многому, но постепенно привили дурную привычку — жить воспоминаниями.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и внезапно переменил тему.

— Кстати, о девушках. Вы не отдали никаких распоряжений по поводу Лады Волховской…

Имя резануло слух, заставив сердце болезненно сжаться. Я вспомнил дождливый день на балконе Псковского Кремля, когда Лада стояла передо мной с мокрыми от слез щеками и умоляла о прощении. Вспомнил ее глаза — огромные, полные любви и раскаяния, в которых читалась целая гамма эмоций. Вспомнил, как прошел мимо нее, не сказав ни слова утешения, не протянув руки помощи. «Прощай, Лада». Это было все, что я смог тогда из себя выдавить.

— На какой срок Веслава заключила с ней контракт? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

Козельский заметил мое напряжение — я видел это по легкому прищуру его глаз, по едва заметному наклону головы.

— Она должна отработать целительницей год, жалование выплачено вперед, — ответил управляющий. — Веслава была щедра и предусмотрительна. Контракт составлен безупречно — расторгнуть его досрочно будет весьма затруднительно и затратно.

Год. Целый год Лада будет жить под одной крышей со мной. Целый год я буду видеть ее в коридорах дворца, встречаться с ней взглядами, чувствовать ее присутствие. Целый год мне придется бороться с призраками прошлого, которые и так не давали покоя.

Часть меня хотела отослать девчонку прочь немедленно — заплатить неустойку, разорвать контракт, сделать что угодно, лишь бы не видеть ее больше. Лада была напоминанием о том наивном мальчишке, которым я был когда-то. Напоминанием о слабости и доверчивости, которые едва не стоили мне жизни. Но другая часть…

— Пусть остается, — сказал я.

Козельский поджал губы — тонкие, почти бескровные губы старого царедворца, привыкшего взвешивать каждое слово на золотых весах