демократии, причем нельзя сказать, что взаимные отношения мужчины и женщины сделались у этих народов более правильными и чистыми, в иных случаях замечается даже противоположное. Жизнь некоторых классов стала правильнее, общая же нравственность понизилась. Я не боюсь отметить это, потому что я столь же мало желаю льстить своим современникам, как и злословить.

Подобное зрелище может нас опечалить, но ему не следует удивляться. Благотворное влияние, оказываемое демократическим общественным строем на правильность нравов, становится заметным лишь спустя время. Если равенство социальных положений благоприятствует чистоте нравов, то общественная работа, готовящая это равенство, очень вредит им.

В течение пятидесяти лет преобразовательной жизни Франции мы редко имели свободу, но постоянно беспорядок. Среди всеобщего смешения идей, общего переворота мнений, нестройной смеси справедливого и несправедливого, истинного и ложного, права и факта, общественная добродетель сделалась ненадежной, а частная нравственность шаткой.

Но все революции, каковы бы ни были их цели и их деятели, сначала производили сходные результаты. Даже те, которые наконец укрепили нравы, начали с их ослабления.

Поэтому беспорядочность, которой мы часто бываем свидетелями, по моему мнению, недолговременна. На это указывают уже многие признаки.

Нет ничего хуже испорченности аристократии, сохранившей свои богатства, но потерявшей власть, вынужденной ограничиваться пошлыми наслаждениями, но еще владеющей очень большим досугом. Великие мысли и могучие страсти, прежде вдохновлявшие ее, исчезают из нее; вместо этого мы видим в ней только множество мелких разъедающих пороков, которые разводятся в ней, как черви в трупе.

Никто не спорит о том, что французская аристократия прошлого столетия была очень развратна, в то время как старинные обычаи и верования поддерживали еще чистоту нравов в других классах.

Нетрудно также согласиться и с тем, что в наше время нельзя не заметить среди обломков той же самой аристократии определенной строгости принципов, а вместо того распущенность проникает в средние и низшие слои общества; так что те же самые семьи, которые пятьдесят лет назад были самыми распущенными, теперь являются безупречными; таким образом, кажется, что демократия возвысила нравственность лишь аристократических классов.

Революция, разделив имущество дворян, заставив их прилежно заняться своими делами и семьями, соединив их под одной кровлей с детьми, придав более разумное и строгое направление их мыслям, вызвала в них, незаметно для них самих, уважение к религиозным верованиям, любовь к порядку, к мирным удовольствиям, к семейному счастью и к благосостоянию. В то же время остальная часть нации, имевшая те же наклонности, была увлечена к беспорядкам тем самым усилием, которое было необходимо для того, чтобы ниспровергнуть старые политические основы и обычаи.

Старая французская аристократия испытала на себе следствие великой революции, но она не волновалась революционными страстями и не разделяла произведших ее нередко анархических увлечений; легко понять, почему она испытывает на своих нравах благотворное влияние этой революции раньше, чем те, кто ее сделал.

Итак, можно сказать, хотя это и кажется удивительным, что в наше время лучшими носителями нравственности, которую можно ждать от демократии, являются самые антидемократические классы нации.

Я не могу не думать, что когда мы овладеем всеми результатами демократической революции, выйдя из порожденного ею беспорядка, тогда то, что теперь справедливо лишь относительно некоторых, распространится постепенно на всех.

Глава XII

Как американцы смотрят на равенство мужчины и женщины

Я объяснил, каким образом демократия уничтожает или видоизменяет различные виды неравенства, возникающие в обществе; но все ли это, и не оказывается ли она способной повлиять также на то неравенство между мужчиной и женщиной, которое до сих пор имело свое незыблемое основание в самой природе?

Я думаю, что социальный прогресс, приближающий к одному уровню сына и отца, слугу и господина, и вообще, низшего и высшего, возвышает также женщину и должен делать ее равной мужчине.

Но именно здесь я чувствую необходимость быть понятым как можно лучше, так как нет предмета, относительно которого грубая и беспорядочная фантазия нашего века давала бы себе большую волю.

В Европе есть люди, которые, пренебрегая разными особенностями, вытекающими из различия полов, хотят сделать из мужчины и женщины существа не только равные, но и одинаковые. Обоих они считают призванными исполнять одно и то же назначение, на обоих возлагают одинаковые обязанности и наделяют их одинаковыми правами. Они соединяют их во всем: в труде, в удовольствиях, в делах. Не трудно понять, что такое стремление к равенству обоих полов только унижает тот и другой, и что из подобного грубого смешения созданий природы не может выйти ничего, кроме слабых мужчин и развращенных женщин.

Американцы совсем иначе поняли значение того демократического равенства, какое может быть установлено между мужчиной и женщиной. Они рассудили, что, поскольку сама природа создала столь большое различие в физической организации и в духовном складе мужчины и женщины, то, очевидно, задачей ее было – дать различным их способностям и разное применение; в их глазах прогресс состоит вовсе не в том, чтобы заставлять несходные существа делать почти одно и то же, а в том, чтобы оба лучше понимали свое назначение. Американцы применили к обоим полам важный принцип политической экономии, господствующий в настоящее время в области промышленности. Они строго разграничили деятельность мужчины и женщины для того, чтобы лучше выполнялась общественная работа.

Америка – страна, где постоянно заботились о том, чтобы провести отчетливые границы между деятельностью обоих полов, и стремились к тому, чтобы оба пола шли с равной скоростью, но по разным дорогам. Вы не увидите американки, которая управляла бы внешними делами семьи, занималась торговлей или проникала в политическую сферу, зато вы никогда не узнаете, чтобы в Америке на женщину возлагали тяжелый труд пахать землю или вообще какую-нибудь трудную работу, требующую развития физической силы. Не найдется самой бедной семьи, которая составляла бы исключение из этого правила. Если американка не имеет возможности выйти из мирного круга домашних забот, то, с другой стороны, она никогда не может быть и вынуждена к этому.

Вот почему американки, у которых часто можно встретить мужской ум и энергию, сохраняют вообще изящную внешность, так что по своим манерам они всегда остаются женщинами, хотя по уму и сердцу напоминают иногда мужчин.

Американцы никогда не предполагали, чтобы следствием демократических принципов могло быть разрушение власти мужа или смешение властей в семье. В их глазах всякий союз, чтобы быть прочным, должен иметь главу, а естественным главой супружеского союза является муж. Поэтому американцы не отказывают мужу в праве давать направление своей спутнице. По их мнению, назначение демократии состоит в том, чтобы узаконить и упорядочивать необходимую власть