стены, ни страха, только открытое, почти равное молчание.

— Зачем ты это сделала? — спросил он.

— Потому что не хотела пить, — ответила она.

— Не про кубок, — сказал он хрипло. — Про всё остальное.

— А остального нет, — возразила она.

— Есть, — сказал он, шагнув ближе. — Есть, Кира.

— Нет, — ответила она.

— Думаешь, я не понимаю? — спросил он.

— Понимаешь. Только делаешь вид, что нет, — ответила она.

Он коротко усмехнулся, будто без воздуха.

— Ты не знаешь, что такое власть, — сказал он.

— А ты не знаешь, что такое свобода, — возразила она.

— Свобода? — он резко поднял взгляд. — Свобода — это слово. За него головы летят.

— Пусть летят, — ответила она.

— Ты, — он осёкся, провёл рукой по лицу. — Ты думаешь, я не мог бы тебя заставить?

— Мог бы, — согласилась она.

— Почему тогда не боишься? — спросил он.

— А зачем? Бояться — значит признать, — ответила она.

— Признать что? — уточнил он.

— Что я твоя, — сказала она.

Он опустил руку.

— И всё же ты здесь, — сказал он.

— Я здесь, потому что некуда идти, — возразила она.

— Значит, всё равно моя, — сказал он.

— Нет. Я просто живу в твоём доме, — ответила она.

— Это одно и то же, — сказал он.

— Нет, Владимир. Не одно, — возразила она.

Он подошёл почти вплотную. От него пахло дымом и железом.

— Ты делаешь это специально, — сказал он глухо. — Специально всё ломаешь. Гривну, мех, кубок, перстень. Что дальше?

— Ничего. Всё уже сломано, — ответила она.

— Не смей, — сказал он.

— Что не смей? — спросила она.

— Так говорить, — ответил он.

— Почему? Потому что ты не привык слышать «нет»? — уточнила она.

Он шагнул и схватил её за запястье.

— Замолчи, — сказал он.

— Отпусти, — ответила она.

— Нет, — сказал он.

— Отпусти, Владимир, — повторила она.

— Нет, — сказал он, почти шепча, но держа крепко. — Ты не понимаешь, что творишь.

— Понимаю, — ответила она.

— Нет, — возразил он, качнув головой. — Ты сама себя губишь.

— А ты думаешь, что спасаешь? — спросила она.

— Я держу тебя при себе, — ответил он.

— Вот именно. Держишь, — сказала она.

Он отпустил её резко, будто обжёгся.

— Ты с ума сошла, — сказал он.

— Возможно, — ответила она.

— Это не смелость, Кира. Это глупость, — сказал он.

— Пусть будет глупость. Зато моя, — ответила она.

Он отвернулся, прошёл к столу, налил себе из кувшина, но не пил. Он просто держал чашу, глядя в тёмную жидкость.

— Думаешь, я не вижу? — сказал он тихо. — Думаешь, я не замечаю, как ты смотришь?

— Я вообще не смотрю, — ответила она.

— Вот именно. Это хуже, — сказал он.

— Что хуже? — спросила она.

— Когда не смотрят. Когда будто тебя нет, — пояснил он.

— А я и не твоя, — ответила она.

Он поставил чашу и шагнул к ней снова.

— Замолчи, — сказал он.

— Почему? — спросила она.

— Потому что, если скажешь ещё хоть одно слово, — он осёкся.

— Что? Ударишь? — спросила она.

Он не произнёс ни слова. Только стоял, смотрел на неё пристально, не отводя глаз, и в этом взгляде читалось всё сразу: и боль, и упрямство, и какая-то непрошеная, почти детская растерянность. Воздух между ними был тяжёлым, наполненным напряжением, которое становилось почти физически ощутимым.

Молчание тянулось, вытягивалось, как тонкая нить — секунда за секундой. Пламя в печи потрескивало всё громче, мёд медленно стекал по полу, заполняя тишину липким, сладким запахом.

Кира не выдержала этой тишины, этого взгляда, в котором было больше, чем она могла вынести. Сердце забилось чаще, в груди стало тесно, как перед бурей. Она опустила глаза, плечи дрогнули, и всё её тело словно потянулось к двери, к выходу — прочь из этого слишком тесного, слишком откровенного пространства.

— Я не твоя, — сказала она тихо. — И никогда не буду.

Он закрыл глаза и глубоко вдохнул, сдерживая себя из последних сил. Ни крика, ни вздоха — только белые костяшки на краю стола, так крепко вцепился, что ногти угрожающе скрипнули по дереву.

Когда он снова открыл глаза, взгляд был отстранённый, ледяной, ни злости, ни жалости — одна лишь стальная пустота.

— Уходи, — произнёс он глухо.

— Куда? — тихо спросила Кира, стоя у самой двери.

— Неважно. С глаз моих, — голос был усталым, но не поднялся выше шёпота.

Кира медленно подошла к двери, остановилась на пороге. Сердце билось глухо, в груди пустота. Она обернулась через плечо.

— Ты можешь меня запереть. Но это ничего не изменит, — сказала она, не пытаясь спорить.

Владимир не ответил, не шелохнулся.

Кира вышла за дверь, не оглянувшись.

Он остался один, посреди растёкшейся тишины, между обломков кубка и полос липкого мёда. Долго стоял, не шевелясь, глядя в одну точку — туда, где блестела на полу разбитая чаша. Взял одну половинку, сжал в ладони до боли; острый край впился в кожу, но он не почувствовал, как кровь потекла на шкуру у его ног, капая густо, оставляя багровые пятна.

Он не заметил ни боли, ни крови — только тяжёлую пустоту внутри.

«Она ломает меня, — пронеслось в голове. — А я позволил».

Свечи низко гудели, воск капал толстыми слезами. За дверью послышались чьи-то шаги, потом всё стихло, комната снова погрузилась в плотную тишину.

Владимир вдруг понял — впервые за много лет ему по-настоящему страшно.

Глава 24. Театр ревности

Гул в гриднице стоял такой, что стены дрожали — всё пространство напоминало кузницу, где искры вместо металла летят из каждого слова. Громкий, заливистый смех сотрясал воздух, кубки встречались со звоном, мёд плескался через край, капал на бороды и усы. Запах жареного мяса перемешивался с душистой хвоей, с дымом от костра, с потом разгорячённых мужчин.

Дружина веселилась с размахом: кто‑то бил кулаком по столу, требуя продолжения рассказа, кто‑то громко спорил о том, чья сабля острее и