Святослав кивнул, не сразу, как человек, привыкший считать каждое слово и не спешить с выводами.

— Откуда? — спросил он негромко.

— Из леса, княже, — ответил один из стражей. — У болота взяли. Владимир сам приказал.

— Сам? — Святослав взглянул на сына, медленно, тяжело, будто взвешивал не только слова, но и поступки.

— Сам, — отозвался Владимир, стоявший у стены, скрестив руки на груди. Лицо его было закрытое, но в голосе не дрогнуло ни звука. — Она не простая. Говорит как наши, но иначе. Знает травы. И не боится.

— Не боится, — повторил Святослав, медленно, с недобрым акцентом. — Это плохо. Люди должны бояться. Тогда слушаются.

Малуша усмехнулась, уголком губ, почти беззвучно.

— Или у неё разум тронулся, — добавила она, взглянув на Кирy с испытующей насмешкой. — У многих, кто в лесах живёт, сходит. С духами разговаривают.

Кира не выдержала:

— Не с духами, — сорвалось с её губ, коротко, резко. — С землёй.

Святослав приподнял бровь, в глазах его на миг вспыхнул интерес.

— С землёй?

— Я лечу, — тихо сказала Кира. — Болота знают, где жизнь, где смерть. Я чувствую это.

Святослав посмотрел на неё чуть дольше, чем следовало. В голосе не было ни насмешки, ни жалости, только хмурое недоверие.

— Говорит складно, — произнёс он, медленно, как будто прислушивался к каждому слову. — Но что толку от слов?

Он встал, шагнул ближе. От него пахло железом, конским потом, кожей и дымом, густо, так, что воздух стал тяжелее. Тень от него легла на Киру, как от стены.

— На кого работаешь? — голос Святослава прозвучал глухо, будто катился по полу, цепляясь за каждую тень в комнате.

— Ни на кого, — ответила Кира, и в голосе её не дрогнула ни одна нота.

— Не врёшь? — он смотрел внимательно, взгляд не отпускал.

— Нет, — выдохнула она.

— Врёшь, — сказал он спокойно, и тишина зазвенела. — Все врут, когда им страшно.

— А мне не страшно, — тихо сказала Кира.

— Тогда ты дура, — коротко бросил Святослав, с лёгкой тенью усмешки. Повернулся к Малуше: — Что скажешь?

— Оставить при людях нельзя, — ответила Малуша, не поднимая глаз. — Разговорная, умная. Такую лучше держать на виду.

— Значит, при тебе? — вскинул бровь Святослав.

— Нет, — медленно покачала головой Малуша. — При княжиче. Пусть сам разбирается.

— Опять баловать мальца хочешь? — нахмурился Святослав, хриплый голос стал жёстче. — Ему бы меч держать, а не баб.

— Учи, княже, делай, что хочешь, — ответила Малуша, тихо, но с таким упрямством, что в воздухе будто кольнуло. — Только гляди, чтоб жив остался. У этой в глазах — не просто страх. Ум там, холодный. Такого не купишь.

Святослав замолчал. В уголках рта дрогнула складка, то ли злость, то ли задумчивость. Потом коротко кивнул.

— Ладно. Сыну — пусть будет. Но чтоб слова мои помнил: бабы — беда. Даже такие.

Он сел обратно на лавку, медленно налил мёд в чарку, не глядя ни на кого, будто всё уже было решено.

— Всё, — бросил он, жестом отмахиваясь. — Забирай.

Владимир подошёл ближе, кивнул Кире — не как господин, а как тот, кто принял на себя долг.

— Пойдём, — сказал он негромко.

— Куда? — спросила Кира, голос едва слышен.

— Ко мне, — отрезал Владимир. — Теперь ты моя.

— Не твоя, — выдохнула она, подняв глаза, в которых стояла усталость, злость и что-то чужое.

Он прищурился, уголок губ едва заметно дёрнулся, будто смех застрял где-то внутри.

— Не спорь. Здесь не спорят. Здесь делают, что сказано.

Малуша тихо вздохнула, не отрывая взгляда от Киры, в её глазах отражался и страх, и предупреждение, и почти жалость.

— Слушай, девка, — сказала Малуша, и голос у неё стал вдруг старым, тяжёлым, как скрип половиц в пустом доме. — Если хочешь жить — не перечь. Хочешь умереть — перечь.

Кира взглянула ей в лицо, потом перевела взгляд на Святослава. В этом взгляде было всё — и усталость, и жёсткость, и какая-то тихая, отчаянная решимость.

— Я не вещь, — сказала она тихо, слова застряли в горле, еле выбрались наружу.

— Здесь все вещи, — ответил Святослав, не глядя ни на одну из них, только покачал чарку в руке. — Просто у одних цена выше.

Малуша медленно отвернулась, связка ключей глухо звякнула о пояс. Владимир шагнул ближе, молча, твёрдо взял Киру за локоть — его пальцы были холодные, цепкие, будто хотел напомнить: решено, выхода нет.

Он вывел её из гридницы, не оглядываясь, мимо лавок, через густой полумрак, где лучины плясали на стенах. Дверь за ними закрылась — и за спиной ещё долго гремели ключи, звенели кубки, доносился тяжёлый смех и звон голосов, а впереди уже не было ни свободы, ни дороги, только сырая ночь и гулкий холод большого дома.

Дверь захлопнули резко — как крышку сундука, в один удар, чтобы и не сомневалась: выход теперь только один, когда позовут. Глухой стук дерева отозвался в ушах, всё сразу потемнело. Только под порогом тонкая полоска света, где время от времени мелькали сапоги стражника. Он ходил туда-сюда, скрипел каблуком по доске, и этот скрип был хуже любого крика — короткий, злой, будто кто-то каждый раз напоминал, что путь наружу перекрыт.

Кира стояла, не решаясь сделать шаг, пока не почувствовала, что колени дрожат сами по себе, от холода и усталости.

— Эй, — позвал страж, даже не заглядывая внутрь, лениво. — Устроилась?

Она не ответила, только замерла, стараясь не шевелиться.

— Спрашиваю — слышишь? — повторил он, чуть громче.

— Слышу, — выдохнула Кира, язык прилип к нёбу.

— Ну и ладно. Сиди тихо. Без глупостей, — сказал он, как будто ставил невидимую решётку.

— А если… — голос у неё дрогнул. — Если мне нужно… воды?

— Завтра принесут, — неохотно буркнул он. — Терпи.

— А… туалет? — спросила она, но вопрос прозвучал неловко, как у ребёнка.

Он коротко хохотнул, в смехе его была открытая насмешка:

— Ну ты и чудная. Тут все так живут. Выдумала тоже.

— Я не… я не раба, — прошептала Кира, голос