— Эти?

И священника удивило не то, что перед его глазами повисла недавно утраченная золотая луковица. И даже не то, что пальцы Профессора потянули из кармана ажурную желтую цепочку на миг раньше, чем он мог услышать о ремонте храма. А вот что поразило: сколько неожиданной живости и неуместной сейчас иронии может вместить одно короткое слово: «Эти?..»

— И кстати, вы очень непрактичны. Исповедуйте вашего антиквара, и он чистосердечно признается, что лихо вас обобрал. А вот предки ваши отлично разбирались. Великолепная золотая работа и тончайшая механика. До сих пор — секунда в секунду.

Профессор беззвучно опустил часы на стол и бросил цепочку.

— Хочу оказать вам еще одну небольшую услугу, — продолжил он. — Вашему храму нужен новый проповедник. Тот, что есть, — и в упор посмотрел на священника, — никуда не годится.

— Уж не вы ли собрались в проповедники?

— Я для этого слишком занят. Этим проповедником будете вы, святой отец. Но им нужно стать. У меня для вас есть прекрасный маршрут, всего лишь за полцены. Остальное можете считать моим скромным пожертвованием.

— Франциск Ассизский? Игнатий Лойола?

— Вы почти угадали. Тоже ваш коллега, по крайней мере в начале маршрута. Лет пятьсот назад он учился на богослова в университете Болоньи. В философских дискуссиях не знал себе равных. На пари отстаивал любую точку зрения, даже самую нелепую. Вам полезно будет поднатореть в таких делах.

— Так вы считаете, что для проповедника важнее всего искусство демагогии? — не то всерьез, не то с иронией поинтересовался священник.

— Этому можно подучиться и на других маршрутах. Тут важен весь характер целиком. Да и поп из него не получился. То ли не хватило вашей преданности вере, то ли оказался слишком талантлив, чтобы заниматься чем-то одним. В общем, сколотил он шайку золотой молодежи — благо, все ему смотрели в рот и слушались с полуслова — и принялся ощипывать почтенных горожан. Скорее ради развлечения, чем от жадности. Власти на это дело смотрели сквозь пальцы: надо же всеобщему любимцу как-то проводить досуг. И так до тех пор, пока в дело не вмешалась одна особа, полюбившаяся не только ему, но и тамошнему епископу. Тут Фемида спохватилась, и нашему молодцу припомнили все старое, да и в новом не было недостатка: при аресте двое стражников оказались не слишком расторопны, и их отпевал сам епископ. Но обошлись с ним по-божески. Отсекли по локоть левую руку, а то, что осталось, заковали в железо и отправили коротать век на Родос. Вы когда-нибудь там бывали?

— Что-то не приходилось.

— Тогда вам должно быть особенно интересно. Однако судьи допустили одну серьезную ошибку. Не удосужились отрезать ему язык, а он этим воспользовался и сагитировал охрану. Оцените его упорство и риторическую гибкость: солдаты в те времена были грубы и невежественны. Конвоиры сбили с него цепи, захватили венецианскую галеру с новой партией воспитуемых и благополучно бежали. Тут одна любопытная деталь. За четыре года каторги кандалы на правой ноге вросли в мясо — он так и жил потом с болванкой на лодыжке, но не придавал этому особого значения. Удивительно цельная натура. А что он вытворял после побега — волосы дыбом встают. Возьмите, почитайте маршрут, тут все очень красочно описано. Правда, сначала он подался в заурядные корсары и до поры до времени занимался богоугодным делом, грабя мусульманские фелюги. Да так усердно, что с лихвой восстановил конфискованные богатства. Если не считать левой руки, без которой он, впрочем, прекрасно управлялся со всем, что ни попадалось в правую.

Здесь Профессор, по-кошачьи выбросив правую руку, выхватил у священника четки, подбросил их вверх и сотворил с ними что-то немыслимое. Четки вдруг ожили, пальцы задвигались в непостижимом танце, и камни побежали меж ними, то ускоряя, то замедляя дробь. Священник смотрел на них как завороженный, пока Профессор не бросил на стол безжизненную связку невзрачных камешков.

— Через несколько лет ревнивый епископ предстал перед Богом, и Болонья простила корсару былые шалости. Он вернулся с большими почестями, а неделю спустя не удержался и снова напроказничал. Тут уж судьба распорядилась. Да вы сами посудите: оказаться гостем в доме, хозяин которого особо радел о его путешествии на Родос, — и удержаться от соблазна? Понятное дело, ночью он с приятелями всех перерезал. Впрочем, я преувеличиваю. Малолетним наследникам и их юным компаньонам он сохранил жизнь, собственноручно их кастрировав. Получился ходовой по тем временам товар. С ним он отправился в гости к тунисскому эмиру, извинился за былые грабежи, подарил ему мальчиков в евнухи, принял ислам и попросился на службу. И как нельзя вовремя подсуетится: успел наладить оборону от подступавших к Тунису испанцев. Через месяц он — спаситель города — явился к эмиру во дворец и немало его удивил, задушив в его же собственной купальне. Говорят, того так и похоронили с разинутым ртом. А потом наш герой поинтересовался у турецкого султана, не пожелает ли Высокая Порта прибрать к рукам Тунис с новым беем впридачу. Оказывается, турки только того и хотели, а узнав, как новый бей любит итальянцев, поставили его адмиралом. Надо сказать, очень дальновидно поступили. С величайшим рвением взялся он накручивать хвосты то своим бывшим соотечественникам, то испанцам. А когда забывал, что у французов с турками союз, то грабил и их, — правда, всегда потом извинялся перед султаном и слал ему подарки. Впрочем, ему претило однообразие. После удачной осады Джербы им овладел дух созидания, и он построил там пирамиду из христианских костей. И хорошо построил — триста лет простояла. Из других же увлечений следует отметить особую манеру обхождения с пленными, которая даже у его стамбульского начальства вызывала мягкие нарекания. Вам об этом лучше самому прочесть, там такие подробности, что язык не поворачивается. Говорят, иной раз даже палачи, исполняя изобретенные им экзекуции, хлопались в обморок — он это принимал как комплимент своей фантазии и не очень гневался. А когда долго не мог придумать что-нибудь посвежее, то несказанно страдал. И его можно понять! Постоянный дискомфорт от вросшего в ногу железа, временами невыносимая боль в неумело зашитой культе. Добавьте сюда нажитую на каторге чесотку. А вот молодые пленницы не видели от него зла, кроме повышенного внимания к их молодости и красоте. И такой был неукротимый темперамент, что даже султану как-то послал подпорченный подарок. Тот думал было обидеться, но сделал вид, что ничего не заметил: уж больно адмирал был хороший.

— Я жду обещанного проповедника, — напомнил священник, — а вы