вздрогнула — не сразу поняла, что это к ней, потом ответила, будто пробуя слово на вкус:

— И вам здравия.

Староста, проходя мимо по другой стороне улицы, замедлил шаг, задержал взгляд:

— Лошадь жива. Камень на месте. Люди не ссорятся. Небось, Перун доволен, — негромко проговорил он, глядя в глаза.

— Наверное, — так же тихо откликнулась Кира.

— Смотри, чужачка. Если дальше так будешь — может, и не чужачкой станешь, — сказал он, уже уходя, но чуть улыбнулся, по‑стариковски, уголком рта.

— Может, — ответила Кира, и голос её почти не дрогнул.

Он кивнул, широкими шагами скрылся за изгородью.

Кира осталась стоять у обочины, снег тихо падал крупными хлопьями, ложился ей на плечи, на волосы, на рукавицы. Она прижала к губам лепёшку, вдохнула дымный, чуть солёный, домашний запах.

«Первая, — подумала она, — просто так».

И вдруг показалось, что совсем не хочется её есть — только держать в ладонях, греть, чтобы это ощущение не исчезло, чтобы хватило надолго, на все дороги, по которым ещё придётся идти.

Глава 12. Лесные вести

Огонь потрескивал лениво, будто дышал в полусне. Жир с мяса шипел и капал в угли, где мгновенно вспыхивал мелкими язычками пламени. Запах стоял густой, тягучий — жареное мясо, дым, вино, мёд, пот и немного сырости от старых стен. Всё смешалось в один тяжёлый, почти осязаемый дух, от которого кружилась голова. Варяг, не спеша, налил себе из глиняной кружки, хлебнул, вытер рот тыльной стороной ладони и усмехнулся уголком губ.

— Вот я тебе говорю, — начал он, чуть прищурясь, кивая старосте, что сидел напротив, — ушёл Святослав, и всё. Киев пустой. Один малый остался.

— Владимир-то? — спросил кто-то сбоку, и по кругу прошёл ленивый интерес.

— Ну да. Рыжий. Малый, — варяг повёл плечом, — да не совсем уж малый. Взгляд у него… холодный, аж мороз по коже идёт.

— Рыжий, — усмехнулся охотник, молоденький, с острым лицом. — Лисица, стало быть.

— Лисица, — повторил варяг, ткнув мясом на палке в сторону огня. — Да не простая. Лисица с мечом.

Сидевшие вокруг хмыкнули. В пламени блеснули глаза, пересеклись взгляды. Кто-то взял горсть золы, бросил в огонь, и тот вспыхнул рывком, словно подслушал.

— Говорят, гречанку хотел себе взять, — вставил охотник, чуть пониже голосом.

— Хотел, — протянул варяг, глядя в угли. — Да отцу-то какая невеста? Ему война — не свадьба.

— А он и без отца найдет, — сказал другой, постарше. — Молодой, кровь играет, вот и ищет, где теплее.

— Играть-то играет, — варяг хрипло усмехнулся, — только не на тех. Ключницу обесчестил.

— Малушу? — выдохнул кто-то, и по кругу прошёл лёгкий гул.

— Её самую, — ответил варяг. — А теперь княжич из рабы.

— Да что ты говоришь! — староста ударил ладонью по колену, засмеялся глухо, с простуженным хрипом. — Вот это сила, вот это кровь!

— Сила-то сила, — буркнул варяг, подцепляя мясо ножом. — Только бояре шепчутся. Не любят таких. Робичич он.

— Робичич… — повторил кто-то, пробуя слово на вкус, как горькое питьё. — Рабий сын, значит?

— Ага, — кивнул варяг. — Рабий, да с мечом. Вот и живи потом с таким.

— Так Святослав-то вернётся? — староста понизил голос, словно боялся, что кто услышит.

— Вернётся, — сказал варяг, глядя куда-то мимо огня. — Только… вечно он где-то. То хазары, то греки, то болгаре. Всё бьётся, всё ищет, где кровь пролить.

— А нам-то что? — староста пожал плечами. — Нам бы, чтоб налоги не подняли.

— Налоги, — передразнил варяг, — дань, староста, дань! Одно и то же. Всё равно отдай, хоть с душой, хоть без.

— Ну, отдай-то отдай, — проворчал тот, — только чтоб без плетей.

— Без плетей не бывает, — хмыкнул варяг. — У меня под Переяславлем был случай: пришли дружинники за мёдом, а у нас медовик пуст. Так одного моего соседа насмерть били — за две меры мёда!

— Так это ж грех, — выдохнул охотник, крестясь в сторону огня.

— Грех, не грех, — равнодушно сказал варяг, — а князю надо кормиться.

— А этот малый, Владимир, — тихо спросил кто-то, — что? Тоже бить будет?

— Кто ж его знает, — варяг щурился в пламя. — Молод, да буйный. Вон, недавно на пиру у себя в Киеве…

Он понизил голос, придвинулся ближе, локтем упёрся в колено, а остальные, не сговариваясь, замолкли. Огонь потрескивал глуше, будто сам хотел услышать дальше.

— Говорят, пса напоил мёдом и спустил на дружинника, чтоб тот с ним тягался, — протянул варяг, чуть склонившись к огню. — Дружинник не выдержал, зарезал пса. Так он его потом самого по псу велел хоронить.

— Да ты врёшь! — кто-то не выдержал, хрипло засмеялся, но в голосе прозвучала тревога.

— Не вру, — спокойно ответил варяг. — У меня сын в Киеве служит. Своими глазами видел.

— Ну и ну… — староста покачал головой, опершись на колено. Лицо его, освещённое пламенем, выглядело усталым, будто закопчённым дымом. — Рыжий зверь, не иначе.

— Рыжий зверь, а не княжич, — варяг сплюнул в сторону, шевельнув усами. — Только зверь-то умный. На коне — словно сросся с ним, стреляет метко, меч держит, как взрослый. Отца ждёт, а сам уже мечом машет, будто век воюет.

— Плохой ли будет князь, как вы думаете? — спросил охотник, молоденький, с настороженными глазами.

— Смотря для кого, — усмехнулся варяг, глядя на огонь. — Для бояр — плохой. Для дружины — хороший. А для нас с тобой?.. — Он пожал плечами. — Всё одно. Мы всё равно будем платить, хоть лис, хоть волк на троне.

Смех прокатился по кругу, грубый, сиплый, с надсадой. Кто-то закашлялся, другой стукнул кружкой о колено. Варяг достал нож, отрезал жирный кусок мяса, шлёпнул на ломоть хлеба, дым пошёл тонкой струйкой.

— Ешь, староста, — сказал он. — Пока живы.

— Да живы будем, — ответил тот, и в голосе прозвучала привычная усталость. — Пока такие, как ты, байки травят.

— Байки, — варяг поднял бровь, глядя прямо. — Это не байки. Это жизнь. Я его видел, малого.

— Видел? — удивился староста, вскинув голову.