обрушилась уйма вопросов, Кузьма даже был вынужден выйти вперед и раздвинуть руки, чтобы меня не задавили.

— Господа. И дамы… — Я заметил в толпе пару женских лиц. — Мне лучше, иду на поправку. Это все, что пока могу сообщить. Вячеслав, — я обратился к Антонову, — не затруднит помочь мне с коляской? И вы, Емельян.

В «медичке» лифтов не было, так что меня затаскивали на родную кафедру Баталова — «патологической анатомии и физиологии» — в шесть рук. Третий этаж, все умаялись, но не переставали болтать.

На меня обрушился новый поток информации, из которого я вычленил главное. Первое: Антонов подрабатывает лаборантом на кафедре общей терапии и врачебного веществословия. Как раз это то отделение «медички», которое и занимается фармакологией. Второе: вместо профессора Талля «патологичку» возглавил профессор Григорий Иванович Россолимо. Молодой, 34 года. Сам из греков, выпускник университета. И даже (сюрприз!) защитил несколько лет назад докторскую на тему «Экспериментальное исследование по вопросу о путях, проводящих чувствительность и движение в спинном мозгу». Довольный Винокуров, который мне все это и сообщил, похвастался, что достал в библиотеке копию диссертации нового завкафедрой, думал, что мне не бесполезно будет изучить ее.

— Обязательно ознакомлюсь, — пообещал я и попросил доставить меня к кабинету Россолимо.

Вячеслав постучал в дверь с табличкой, прошептал мне:

— Григорий Иванович у нас человек либеральных взглядов, уже спрашивал о вас.

— Дождись меня, — прошептал я в ответ. — Есть дело на миллион.

— Рублей?

— Фунтов стерлингов!

Из-за двери крикнули, что можно входить, Кузьма завез меня внутрь.

— Доцент Баталов. — Я встал с кресла, сделал пару шагов навстречу Россолимо.

Тот поднял глаза, уронил очки на шнуровке на стол.

— Евгений Александрович!

Профессор вскочил из-за стола, подхватил меня за руку:

— Зачем же такое геройство?

Я кивнул Кузьме, чтобы он нас оставил, начал рассматривать заведующего кафедрой. Россолимо походил на молодого Ленина. Невысокий, с залысинами на голове, прищуром хитрых глаз. Небольшая бородка и усы тоже напоминали Владимира Ильича.

— Присядьте вот сюда, на стул. Как вы себя чувствуете? Я только приступил к делам кафедры, назначен на прошлой неделе. И представляете! Сразу мне рассказывают историю профессора Талля! Мы с вами имели шапочное знакомство, на юбилее Ивана Михайловича встречались. Вспоминаете?

Это какого он Ивана Михайловича имеет в виду? В МГУ только один человек с таким именем и отчеством, знаменитый Сеченов.

— Что-то припоминаю, — пробормотал я. — Вы извините, испытания последних месяцев…

— Не способствуют работе памяти, — подхватил Россолимо.

И тут же вцепился как клещ в мою многострадальную спину. Кто-то ему что-то уже рассказывал про мою травму, и профессор из штанов выпрыгивал, так хотел знать, как я смог починиться. Пришлось объяснять про гематому, которая, видимо, сдавила нервные пути и вызвала паралич. Рассказал и о способах борьбы с этой напастью — упражнения, массаж, иглоукалывание.

— Это очень, очень интересно! — Россолимо подскочил на месте, забегал по кабинету. Потом закурил, слегка успокоился.

— Вы должны, просто обязаны написать монографию на эту тему, это же прорыв в лечении травм позвоночника! Обязательно с иллюстрациями. Нет, надо же… Специальная кровать, блоки и упражнения… и китайское иглоукалывание! Такую монографию можно было бы и в «Ланцет» тиснуть. Утереть нос Хартону!

Вот видно фаната. Точно писал диссер про спинной мозг… А Хартон — это какой-нибудь конкурент-«спинальник».

— Я теперь уже к науке не принадлежу, — развел руками я. — Думаю, что…

— Извините, что перебиваю. Сразу хочу сказать: с вами поступили подло, несправедливо! Я буду добиваться вашего восстановления на кафедре!

Эх, Григорий Иванович! Как бы твоя собственная должность не стала вакантной. МГУ несколько раз чистили от либеральной профессуры в конце и начале века. У нас же как все работает? Поймали студентов на какой-нибудь стачке или митинге? Засадили в кутузку. А преподаватели, не все, но многие, начинают впрягаться, писать открытые письма, петиции… И прилетает уже им. А потом будет первая и вторая Думы, куда наивная профессура тоже пойдет депутатами — сеять доброе, вечное… Огребет еще и там при разгоне.

— Профессор, — начал я делать уже собственный подкоп, — это все, конечно, очень благородно, и я благодарен за такое отношение… Но я к вам по другому поводу.

— Какому же?

— Господин Талль завещал мне свой научный архив, переписку с европейскими медиками. Я обнаружил там несколько исследований новых лекарственных средств.

— Да вы что? И в каких областях?

— Антисептики, лекарства, призванные бороться с бактериями, профессор много изучал тему туберкулеза, переписывался с Кохом. Там тоже есть некоторые любопытные подвижки.

— Это очень интересно! — Россолимо опять забегал по кабинету. — Я завтра же… Нет! Сегодня пойду к ректору и буду обсуждать с Некрасовым ваш вопрос. Вы мне нужны на кафедре! Не так! Вы нужны отечественной науке! Я же помню, как вы знакомили нас с материалами вашей диссертации по топографии сосудисто-нервных пучков бедра. Так всесторонне изучить материал… Дорогого стоит!

О как Григория Ивановича разобрало. В МГУ сейчас рулит ректор Некрасов. В прошлом неплохой математик, но к концу девяностых он обрюзг; стал одутловатым и желтым, напоминал какую-то помесь китайца с хунхузом (ректор присутствовал на некоторых фотографиях, что хранились у Баталова в папках). Имел возможность изучить всю верхушку МГУ. А еще, судя по переписке, которую я все еще продолжал разбирать, под конец жизни ректор стал еще тем ретроградом и охранителем. Про него шутили, что математик Некрасов «прославился применением математики к доказательству неизбежной необходимости царского режима и охранного отделения».

— А декан что скажет?

Россолимо погрустнел. Похоже, с профессором Нейдингом у него не все гладко.

— Да, да, тут надо все тщательно подготовить. Если бы вы, Евгений Александрович, смогли сделать служебную записку на мое имя о новых исследованиях…

— То ими займутся ученики Нейдинга и других почтенных врачей императорского университета, — закончил я за Россолимо мысль. — А, может, и они сами.

— Чего же вы тогда хотите? — «грек» резко затушил папиросу в пепельнице.

— Вашего содействия. Хотел бы иметь доступ в лаборатории факультета и кафедры, продолжить изыскания профессора Талля.

Григорий Иванович задумался. Я решил его дожать:

— Разумеется, все расходы за мой счет. Реактивы и прочее…

— Имеете такую возможность? — удивился Россолимо. — Мне говорили, вы нынче в стесненных обстоятельствах, и для вас даже был организован сбор средств среди профессуры и студентов.

— И я очень благодарен коллегам и ученикам за помощь. Дела постепенно налаживаются, работаю доктором на Арбате. Частная практика.

— Ах вот оно что… Что же… Закончить исследования профессора Талля — это очень благородно. Отрадно, что вы не питаете обид в отношении университета. Составьте список лабораторий и удобного вам времени, я договорюсь. Может быть, что-то из