вечер он нашел Лизу и парней. Она сама дала ему адрес, где они прятались — съемная квартира на другом конце города, из тех, что сдают без бумаг. Он обещал держать их в курсе, а сказать про Витька по телефону не мог. Такое в трубку не говорят.

Открыли не сразу. Сначала за дверью долго молчали, потом Лизин голос спросил, кто, и только когда Марек назвался, звякнула цепочка. В комнате было накурено и тесно. На матрасе у стены сидел Гриня, рука на перевязи, лицо серое, нездоровое. Слава мерил шагами от окна к двери и обратно, дерганый, невыспавшийся. Лиза стояла посреди комнаты, обхватив себя руками, и смотрела на Марека так, будто он мог принести хорошее. Марек знал этот взгляд. Он всегда приносил не то, чего от него ждали.

— Ну что, — сказал Слава, остановившись. — Нашли Витька? Вы ж говорили, найдете.

— Нашел, — сказал Марек.

Лиза охнула, прижала ладонь ко рту.

— Живой? — быстро спросила она. — Живой, да?

Марек помолчал. Врать он не собирался, но и рубить сплеча этим детям было нельзя. Хотя видимо и мягко не получится.

— Живой, — сказал он. — Но помочь ему я не могу. Он занял, чтобы его не видели, и потратил все, до дна. Теперь его не видит никто. Вернуть это нельзя, потому что ему нечем платить обратно. Мне не за что взяться.

— Как это никто не видит, — сказал Слава. — Вы ж видели.

— Я через силу. И то уже почти нет. — Марек посмотрел на него прямо. — Он тает, Слава. Медленно. И это не остановить. Говорю как есть, потому что вы должны знать. Витька, считайте, уже нет. Хоть он и дышит.

Гриня на матрасе отвернулся к стене. Слава сел, где стоял, будто ноги подкосились. А Лиза заплакала — тихо, без крика, и от этого было хуже, чем если бы в голос.

— Мы ж вместе выросли, — сказала она сквозь слезы. — Витек, он безобидный совсем. Это я. Все из-за меня. Я сказала — если денег не будет, не знаю, что сделаю, а они и полезли, из-за меня, дуры.

— Не из-за тебя, — сказал Марек, хотя знал, что это не поможет. — Они сами выбрали, чем платить. Каждый сам.

Он сел на табурет, оглядел их троих. Дети, напуганные, загнанные дети с чужими деньгами и долгами, которые их переживут. И им еще надо было сказать про Ремеза, а этого он не хотел говорить сильнее, чем про Витька.

— Теперь второе, — сказал Марек. — И это тоже плохо. Ремез знает, где вы.

Слава вскинулся:

— Откуда? Мы ж ни одной живой душе…

— Знает, — оборвал Марек. — И он вас так не оставит. Вы у него взяли — ему теперь важно, чтобы все видели, что за это бывает. Деньги верните, слышите. Все, до копейки, куда-нибудь ему подкиньте, через кого-нибудь. Это вас не спасет совсем, но хоть злобы у него будет меньше. И не сидите на одном месте. Двигайтесь. Ведь он будет давить. Как тараканов давят, тапком.

— А вы, — сказала Лиза, подняв на него мокрые глаза. — Вы нам поможете? Вы же можете. Вы Витька нашли, вы долги умеете.

Марек посмотрел на нее и не сразу ответил. Потому что Ремез давил не только на них. Ремез давил на него через них. Приди и скажи да — и, может, забудет про детишек. И вот они сидели перед ним, эти детишки, и просили помочь, не зная, что помочь им Марек может ровно одним способом — продавшись Ремезу с потрохами. А чем это кончается, он видел сегодня на бледном, будто неживом лице Тихого.

— Я попробую, — сказал он наконец. То же слово, что и Витьку. — Но не обещаю. Пока делайте, что сказал. Деньги, переезд. И друг от друга не отходите.

Про долг он им напоминать не стал. Тот, что он растащил на двоих, никуда не делся, и по нему могло взыскаться не легче, чем по любому другому — займ силы и займ удачи умеют убивать не хуже прочих. Только вел себя этот долг не так, как положено. Марек тронул обе нити, проверяя, и почувствовал на них ту же чужую хватку, что видел сегодня на самом Тихом — тонкую испутанную, не дающую нитям идти туда, куда они должны идти. Кто-то держал расплату на весу, не пускал ее дальше, будто на поводке. Скорее всего это Тихой. У него были способности помешать. Марек догадывался об этом. Пока Слава и Гриня нужны Ремезу живыми — для торга, для давления на самого Марека, — их долг, видно, попридержали. Но поводок не бесконечный, и однажды его отпустят, и тогда придет все разом. Разговаривать про это нужно было не с Ремезом.

С Тихим.

Марек ушел от них тяжелый, будто на плечи легло еще что-то. У Ремеза был на него крючок, и крючок этот сидел живьем.

Шел он по темной улице и не сразу заметил, что рядом кто-то есть. Тот самый нюх, что вчера предупредил его про людей у своей же двери, на этот раз молчал. Марек шел, думая о своем, и вдруг понял, что уже не первую минуту идет не один — понял не потому, что почуял опасность, а потому, что боковым зрением давно отметил рядом чужой силуэт, и это почему-то не встревожило его сразу, как встревожило бы чужое присутствие обычного человека. Он глянул искоса.

Рядом, шаг в шаг, шел Тихой.

Марек не слышал, как тот подошел. Не видел, откуда взялся. Просто в какой-то момент справа от него оказался тот самый бледный, худой человек из гостиной с камином, и шел он так тихо и естественно, будто шел тут всегда, а Марек просто не замечал.

— Ты меня не почуял, — сказал Тихой. Голос был такой же, как в прошлый раз, без выражения, будто он говорил не с живым человеком, а сам с собой. — Это потому, что я не прячусь. Прятаться и быть незаметным — разные вещи. Ты бы знал разницу, если б думал о ней хоть раз в жизни.

Марек остановился. Тихой остановился тоже, на шаг позади, и смотрел не на него, а вперед, туда же, куда до этого смотрел сам Марек, будто изучал ту же самую улицу.

— Ты сегодня был у стертого, — сказал Тихой. — Я знаю, потому что то, что от него осталось, дрогнуло, когда ты его коснулся. Такое чувствуется, если умеешь чувствовать. Ты ему что-нибудь обещал?

— Тебе какое дело, — сказал Марек.

— Никакого. — Тихой чуть склонил голову, будто вправду задумался. — Просто