Глава 12

Печати на блок «Д» я ставил собственноручно на все переборки, под роспись в судовом журнале. Формулировка родилась на месте: «Резервуарная зона. Доступ прекращён распоряжением главного военного советника». Ни единого слова лжи. О том, что именно резервируется за последней переборкой, распоряжение умалчивало с той же казённой невозмутимостью, с какой намеревался умалчивать я сам.

— Коды теперь только у меня, — сказал я, пряча планшет. — Вскроешь хотя бы тамбур — узнаю. Я умею узнавать даже то, что мне знать не положено.

— Умеете, — скорбно подтвердил Айк. — На себе проверил.

Он покосился на Завадовскую, застывшую с лицом человека, который очень хотел бы сейчас оказаться на другом корабле, а лучше в другом флоте.

— Старпом остаётся старпомом, — сказал я, перехватив этот взгляд. — Служите, лейтенант. Вахты у вас образцовые, остальное мы с вашим командиром уже обсудили.

— Есть, господин контр-адмирал, — ровно ответила Завадовская, глядя в переборку чуть левее моего плеча.

Каждый выбирает себе точку опоры. Она выбрала переборку.

С должности я Пападакиса не снял. Завадовскую тоже оставил на месте: старпом из неё выходил лучше, чем из доброй половины капитан-лейтенантов, которых я перевидал за годы службы, а разбрасываться толковыми офицерами посреди гражданской войны — роскошь почище красного дерева. Оба приняли моё милосердие правильно: как отсрочку, а не как амнистию. Ровно этого я и добивался.

Времени на воспитательную работу всё равно не оставалось. Константинов Вал висел у перехода в систему «Лида», в полутора сутках хода от Суража-4, и эти полтора суток мне требовалось ужать хотя бы до неполных суток. На всей орбите существовал один-единственный корабль, способный превратить такое пожелание в цифру, — крейсер о пяти силовых установках, чей аппетит я знал теперь в подробностях, включая финансовые. Я велел заправить его до отказа, и Айк лично дежурил у заправочных магистралей, покрикивая на техников с усердием грешника, которому наконец объяснили, где выход из чистилища.

К походу я привлёк караван: двенадцать гражданских буксиров — всё, что оставалось на орбите и танкер, заполненный интарием едва наполовину. Негусто. Этим интарием предстояло напоить форты Вала — сколько хватит. Караван получил приказ выдвигаться своим ходом и нас не ждать; догонять нас ему тоже не предписывалось: с его двигателями подобная попытка носила бы чисто философский характер.

Мы ушли вперёд.

Гнал я не из любви к рекордам. Арифметика орбиты Суража-4 читалась с одного взгляда и радости не доставляла: два десятка действующих вымпелов, от силы, причём слово «действующие» употреблялось из вежливости — щиты на нуле, экипажи недоукомплектованы, характеристики такие, что у любого инспектора задёргался бы глаз. Появись у планеты вражеская эскадра, эта двадцатка легла бы вся — геройски и быстро, а под ней, внизу, остался бы восьмилетний император. Вдобавок я собственными глазами видел, как уходила от Суража «Афина»: не одна, а в сопровождении шести самых боеспособных вымпелов вице-адмирала Хромцовой. Ордер был красивый. Всякий раз, вспоминая его, я мысленно вычитал эти шесть вымпелов из обороны планеты, и итог вычитания нравился мне всё меньше. Форты требовались у Суража-4 ещё вчера, и это «вчера» устаревало с каждым часом.

Айк выжимал из крейсера всё, что позволяла физика, и ещё процентов десять сверху. Пять силовых установок работали в режиме, от которого палуба отзывалась под ногами мелкой зудящей дрожью, а в кают-компании позвякивали стаканы в гнёздах. Формально капитан выполнял приказ. По существу — чинил репутацию, и чинил с той же страстью, с какой недавно её ломал. Я не мешал. Больше того, я продолжал делать вид, что сержусь, и поддерживал этот вид старательно: сводки перехода запрашивал у лейтенанта Завадовской, данные сверял с лейтенантом Завадовской, образцовый вахтенный журнал — тут Айк в своё время не приврал — хвалил лейтенанта Завадовскую. Стоя при этом в двух шагах от командира корабля и глядя ровно между ними.

— Лейтенант, расход по четвёртой установке, — спрашивал я, когда командир оказывался в пределах слышимости.

— Одиннадцать процентов сверх номинала, господин контр-адмирал. Держим третий час.

— Передайте капитану: пусть держит и дальше. Если сумеет.

Капитан стоял в трёх шагах и слышал каждое слово. На то и строился расчёт.

Первые часы Айк злился как командир, и его можно было понять: адмирал на мостике в упор не замечает капитана и ведёт дела через его старпома, при всех операторах. Он краснел, встревал в разговоры с уточнениями, которых никто не просил, дважды перекроил вахтенное расписание без видимой причины. Потом — я поймал этот момент по тому, как переменилось его лицо, командирская обида уступила место соображению совсем иного сорта. Айк перестал встревать и начал наблюдать. Взгляд его, тяжёлый, как трюмный балласт, заходил от меня к Анфисе Сергеевне и обратно, и с каждым часом в этом взгляде прибавлялось трагедии.

Капитан решил, что я отбиваю у него Завадовскую.

Поводов мы не давали — ни я, ни тем более она: со мной лейтенант держалась с той исчерпывающей уставной сухостью, с какой держатся люди, которых начальство однажды застало у шеста. Однако горячая кровь криптогрека и врождённый эгоцентризм требовали драмы, и Айк организовал её себе сам — из подручных материалов, силами одного исполнителя. Заговорить со мной о подобном он не смел и, подозреваю, боялся даже формулировать. Оставалось сверлить Анфису взглядами и вести безмолвный процесс по делу об измене, в котором он один занимал сразу три должности: прокурора, потерпевшего и рыдающей публики.

Я не разубеждал. Ревнующий Пападакис гнал корабль лучше любого письменного приказа.

Через девятнадцать часов после выхода с орбиты вахтенный офицер доложил: прибыли.

Константинов Вал открылся с обзорного экрана ожерельем, которое забыл в пустоте какой-то великан: сеть тёмных бусин уходила от створа врат в разные стороны и терялась за пределами разрешения сканеров, а магнитные тросы между фортами угадывались только по навигационным меткам. Тысяча с лишним фортов; орудия уровня главного калибра; энергополя, умеющие срастаться в единый контур, — на деле эта дуга останавливала целые флоты. С экрана на нас смотрели мёртвые корпуса: ни ходовых огней, ни подсветки причальных створов, ни одного живого сигнала на весь сектор. Крепость не спала. Крепость лежала в обмороке.

— Прибыли, — сказал Айк и всё-таки не удержался: — Александр Иванович, караван будет здесь почти через сутки. Тогда зачем было так спешить? — Произнося это, он ухитрился метнуть в сторону Завадовской взгляд, полный такого укора,