Дыхание его выровнялось. Казалось, он заснул. Флавий нагреб соломы и сел рядом. В дрожащем свете свечи кожа на лице старика начала темнеть, на лбу и щеках проступили извилистые морщины, волосы седыми клочьями опали на пол. Он дернулся, захрипел, выгнулся колесом, и из его груди вырвался дикий нечеловеческий крик. Вторя ему, в хлеву завыла скотина.

Флавий вскочил на ноги и тут же увидел Хиврю. Баба стояла в двух саженях от загона, как прежде – в одной сорочке, с распущенными волосами, ножом и горящей свечой в руках.

– Мое! – глухо зарычала она, завидев Флавия.

Старик продолжал кричать, по потолку хлева метались беспокойные тени. Флавий, не спуская глаз с бабы, потянулся к ножу в голенище сапога. Раздался хлопок, воздух наполнился пылью, и Флавий пропустил момент, когда Хивря прыгнула. Ее перекошенное лицо возникло в двух локтях от него, и тут же в грудь ему будто кузнечный молот ударил. Флавия перебросило через кучу соломы, и он со всего маха врезался в столб в углу загона.

Хивря по-кошачьи метнулась к одежде старика, схватила сорочку и, рыча, разорвала надвое. Скрюченные пальцы ее тряслись, глаза выпучились. Флавий поднялся, кривясь от боли в ушибленной груди, разбежался и прыгнул. Он сбил Хиврю с ног, они вцепились друг в друга и покатились по залитому навозом полу. Хивря зажала Флавия бедрами, словно стальными тисками, и потянулась к его шее. Он извернулся, прижал ноги к груди и с силой оттолкнул ими бабу. Та отлетела, с треском врезалась в стену загона и обмякла, уронив голову на грудь. Флавий подполз к разорванной стариковской сорочке, запустил в нее руку и тут же нащупал горошину.

Хивря пошевелилась и застонала. Флавий сунул раскаленный шарик в припасенный жестяной футляр, сдернул со стены пеньковую веревку, и примотал бабу к столбу. Закончив, устало опустился на солому. Руки тряслись, грудь и ребра болели.

Через минуту Хивря очнулась и задергалась, вырываясь из пут.

– Касьяново решил забрать? – зашипела она на Флавия. – Он свое не отдаст!

– Пусть попробует! – Флавий покрутил в руках нагретый горошиной футляр. – Я его буду ждать.

Флавий выбрался из хлева. Постоял, вдыхая прохладный воздух. В тишине звонко стрекотал сверчок. По ночному небу тянулась звездная россыпь, будто просыпанная по черному бархату соль. Флавий потер ушибленную грудь и побрел в хозяйскую хату.

* * *

В горнице за накрытым столом одиноко сидел крепыш.

– Хиврю повязал? – пробасил он, едва Флавий переступил порог.

– Повязал. – Флавий плюхнулся рядом на лавку.

Ноги его ослабли, руки подрагивали. Он взял из миски куриную грудку и откусил шмат.

– Раз ты бабу одолел, теперь я служу тебе. – Крепыш улыбнулся, показав белоснежные зубы. – Нет больше у Хиври власти над горошкиными детьми! – Он широко потянулся, будто проснулся от крепкого сна. – Мы у тебя в долгу, пан…

– Тебя Иваном звать? – Флавий проглотил жирный кусок.

– Так, пан, – кивнул крепыш. – Все трое мы – Иваны, горошкины дети.

– Иван… – Флавий на миг задумался. – Хивря балакала, Касьян за своим добром придет…

– Вот оно что… – Крепыш нахмурился, покачал головой. – Касьян самолично не придет. Пришлет слугу своего – норку-зверя.

– Хм… – Флавий перестал жевать, бросил кости обратно в миску и обтер ладони рушником. – Похоже, эта тварь моего коня сожрала, – процедил он. – Следы трехпалые по округе.

– Все так, пан, – пробасил крестьянин. – Не выпустит норка тебя с хутора.

– И как с ним справиться? – Флавий скосил глаза на окно.

Ему почудилось, будто что-то большое и темное шевельнулось за мутными стеклами.

– Ты лишил себя силы. – Иван указал на грудь Флавия, где раньше висел отцовский медальон. – С ней бы одолел норку.

Флавий коснулся груди и ясно ощутил, что и вправду потерял нечто важное, будто кусок отрезали от целого пирога.

– Не горюй, пан. – Иван, видно, почувствовал смятение Флавия. – Есть другой способ. – Он придвинулся ближе. – Заправь горошину в пистоль. Если поранишь ею зверя, то он издохнет.

– А как же?..

– Горошине ничего не сделается, – осклабился Иван. – Ты ж сам ее кромсал и резал.

– Так вы, Иваны, настоящей смерти не ведаете? – смутился Флавий.

– Отчего ж… – Крепыш хлопнул себя по колену. – Умри я, покуда горошиной не обернулся, и конец мне. – Он поднялся с лавки. – Пойдем, построим силки. Сам я супротив Касьянова слуги не пойду, но ты, пан, справишься.

Они вышли во двор. В небе луна наливалась розовым цветом, звезды тревожно мерцали. Иван нырнул в темноту и вернулся с киркой и лопатой в руках. На плече он тащил скрученную рыбацкую сеть.

– Копать будем здесь. – Он прочертил в центре двора неровный круг сажени три в поперечнике. – Как солнце встанет, выйдешь, пан, с горошиной за ворота. Норка на запах придет. Завидишь зверя, беги обратно.

– Куда? – Флавий оглядел двор.

– Через яму. – Иван указал на прочерченный круг. – Норка в силках запутается и покуда рвать их будет, ты из пистоля стреляй.

– Хороший план… – протянул Флавий. – Значит, всего один шанс представится.

Он взял из рук крепыша кирку и с размаху всадил ее в центр круга.

* * *

Работали они до самого рассвета, сменяя друг друга. Мягкая и податливая земля источала кислую вонь перегноя, смешанную с резким запахом сока разрубленных корневищ. Садовые деревья сплелись под хутором в подземную паутину. То и дело приходилось браться за топор.

Флавий сбросил наземь сюртук и сорочку, по вискам стекал пот. Руки и спина болели, голову заполнил вязкий туман. Когда небо на востоке осветилось, в центре двора чернела яма в десять локтей глубиной. Иван перекинул поперек нее несколько жердей, натянул поверх сеть и присыпал землей.

– Вот тут, пан, беги. – Он прокинул через яму доску шириной в локоть. – Дальше прыгай в хату. Пистоль у окна приладь.

Флавий кивнул. До хозяйского дома было сажени три. Он вполне успеет добежать и пальнуть из нацеленного на яму пистоля.

Они наспех позавтракали холодным мясом, хлебом и сыром. Солнце осветило двор, и Флавий отметил, как изменился за ночь Иван. Волосы его поседели, спина ссутулилась. Мускулистый крепыш превратился в седого крестьянина. Будто уловив его мысли, горошкин сын надел серый жупан и соломенную шляпу с широкими полями.

– Погодь еще… – просипел он.

Флавий кивнул, устало опустился на лавку под окном хозяйской хаты, привалился спиной к стене и тут же забылся тяжелым тревожным сном. Снилось, будто он пришел в старый особняк Анны на Васильевском острове, но дверь ему открыла рыжая цыганка. Она, смеясь, манила за собой. Он погнался за ней и внезапно оказался на заснеженной улице небольшого городка. Над покатыми крышами ползла, извиваясь, фиолетовая туча, а наперерез ей