Город Лион был разграблен и опустошен победителями, которые подожгли его в нескольких местах и сожгли большую часть.

Альбин после поражения своей армии укрылся в доме близ Роны. Там, видя, что все потеряно и не имея права надеяться на пощаду, он пронзил себя мечом или приказал сделать это одному из своих рабов. Он еще дышал, когда прибыл отряд вражеских солдат, которые отрубили ему голову и принесли ее Северу.

Так погиб Албин, о характере которого мне остается добавить немногое к уже сказанному. Нельзя придавать значения оскорбительным упрекам, которыми осыпал его Север в своих «Мемуарах»; и я не знаю, можно ли больше доверять свидетельству столь неразумного писателя, как Капитолин, который часто противоречит сам себе и повсюду показывает себя плохо сведущим в искусстве понимать людей. Если верить ему, Албин был невыносим в домашнем быту, плохим мужем, угрюмым, диким, всегда евшим в одиночестве из-за отвращения к обществу, жестким до жестокости в поддержании воинской дисциплины и осуждавшим на наказание розгами и распятием не только солдат, но и центурионов, как рабов. При таком поведении он не мог быть особенно любезным; и тем не менее несомненно, что он был чрезвычайно любим сенатом, многие члены которого желали его возвышения; и если их мотивом была ненависть к Северу, то по крайней мере следует, что они имели об Албине совсем другое представление, чем то, которое хочет внушить нам Капитолин. Я не говорю о подозрении, которое некоторые презренные писатели возводят на него, будто он причастен к смерти Пертинакса. Все обстоятельства восстают против этого абсурдного и отвратительного обвинения.

Что касается упреков в пьянстве, которые Север делал Албину, Капитолин так противоречив в своих показаниях, что невозможно понять, на чем остановиться. Но мы, конечно, не поверим рассказам о обжорстве, в которые он сам едва ли верит и которые действительно невероятны. Мы никак не убедимся, что Албин съедал за завтраком пятьсот фиг, сто персиков, десять дынь, двадцать фунтов винограда, сто инжирок и четыреста устриц. Я вдаюсь в эти подробности, чтобы дать образчик суждений авторов, по которым мне приходится работать.

Составим же себе понятие об Албине на основании фактов и, оставляя в стороне то, что касается его частной жизни, будем судить о нем лишь по талантам, необходимым для великих предприятий. Мы признаем, что, будучи храбрым воином, умевшим привлекать умы, он не обладал ловкостью и осмотрительностью, которые должен был противопоставить хитростям своего противника; и это было причиной его гибели.

Север нагло злоупотребил своей победой. Не имея более никаких оснований для страха, он дал полную волю жестокости своего характера и, отказавшись даже от видимости умеренности, которую до сих пор сохранял, показал себя таким, каков он был на самом деле – жестоким и мстительным без меры. Нет ничего подлее надругательств, которым он подверг труп своего врага. Отослав его голову в Рим, он велел провести над телом своего коня; он хотел услаждать свои глаза этим зрелищем, оставив его лежать перед дверями своего претория, пока оно не начало разлагаться; после чего велел бросить его в Рону. Жена и дети Албина были подвергнуты такой же строгости, убиты и брошены в реку; и несчастье этой семьи повлекло за собой гибель семьи Нигера, к которой Север до сих пор проявлял много доброты, пока Нигер был жив, держал в изгнании после его поражения и истребил, когда победа над Албином обеспечила ему обладание империей. Он вел разыскивать тела сенаторов, убитых в сражении за Албина, и, подвергнув их различным оскорблениям, запретил предавать их погребению. Пленники, знатные по происхождению или по должности, были преданы смерти. Эти жестокости, без сомнения, способствовали тому, что многие сторонники Албина, имевшие под своим начальством войска, не пожелали покориться столь бесчеловечному победителю. Они предпочли погибнуть с оружием в руках, чем от секиры ликтора; и Север должен был дать еще несколько сражений, чтобы окончательно уничтожить партию, которую милосердие после победы разоружило бы сразу.

Он терзал Галлию и Испанию строгими розысками сторонников Албина; и под этим предлогом, истинным или ложным, предал смерти очень многих знатных граждан городов этих областей. Даже женщины не были пощажены, и многие из них были осуждены на печальную участь своих мужей и родственников. Жажда богатой и несправедливой добычи много способствовала этим кровавым казням: ибо конфискация имущества всегда следовала за наказанием осужденных, и добыча была огромна.

Никакие доводы справедливости, никакие трогательные представления не могли смягчить Севера. Один обвиняемый употребил средство защиты, которое после поражения Нигера удалось, как я уже говорил, Кассию Клеменсу. «Я оказался вовлеченным в партию Албина по необходимости, а не по выбору, – говорил этот несчастный. – Что бы вы сделали на моем месте?» Север дал ему варварский ответ: «Я терпел бы то, что теперь будешь терпеть ты».

Но ничто не сделало его более ненавистным, чем его ярость и жестокость против сенаторов. Правда, римский сенат, по-видимому, благоволил к Албину; и незадолго до битвы при Лионе, не смея воздавать ему самому почестей, он достаточно выразил свои чувства тем, что оказал их его брату Клодию Цельсину. Гнев Севера не был бы совсем несправедлив, если бы он удержал его в известных пределах и не доходил бы до самых жестоких крайностей.

Отправив голову Альбина [в Рим], он сопроводил ее письмом к сенату и народу, в котором извещал о своей победе и заканчивал тем, что приказал водрузить голову врага на шест в самом людном месте города, дабы она служила доказательством и примером его мщения против тех, кто его оскорбил. Он написал сенату грозное письмо, обвиняя его в чернейшей неблагодарности по отношению к себе. «Я завершил множество войн на благо республики, – писал он, – наполнил город обильными запасами всякого рода, избавил вас от тирании, победив Нигера. И как вы отблагодарили меня за все эти благодеяния? Предпочтя мне обманщика, человека, из уст которого лились только лживые речи и вся заслуга которого состояла в том, что он приписал себе мнимую знатность на основании химерических притязаний».

Чтобы досадить сенаторам и посеять среди них смятение, он решил реабилитировать память Коммода, о котором прежде сам отзывался лишь с презрением и ужасом. Он приказал своим солдатам причислить этого гнусного принцепса к лику богов, а к этому оскорбительному и устрашающему для сената поступку добавил ребяческую тщеславность, объявив себя братом Коммода и сыном Марка Аврелия. Последнее безумство даже предшествовало битве при Лугдуне [Лионе], о чем свидетельствует монета третьего года правления Севера, где он именует себя сыном Марка Аврелия. Другая, отчеканенная несколькими годами позже, называет его сыном Луция Вера. Своего рода безумие, порожденное процветанием.

Север провел несколько месяцев в Галлии, занятый, как он утверждал, восстановлением справедливости, умиротворением провинции и укреплением своей власти. Тогда же он разделил Британию на два наместничества, тогда как прежде она управлялась как единое целое. Закончив с наиболее неотложными делами, он отправился в Рим, взяв с собой армию, чтобы внушить еще больший страх. Согласно [анри] де Тиллемону, он прибыл туда до 2 июня того же 197 года от Р. Х., в котором одержал победу над Альбином.

Жители столицы постарались смягчить его гнев почестями, которые ему воздали. Народ вышел ему навстречу с венками из лавровых ветвей; сенат встретил его со всеми возможными знаками уважения и покорности, скрывая страх под внешними проявлениями радости. Север под льстивые рукоплескания вступил в город, поднялся на Капитолий, принес там жертвы Юпитеру, а затем, вернувшись во дворец, показал себя довольным народом, которому пообещал раздачу денег в честь своей победы. Всю свою ярость и месть он приберег для сената.

На следующий день он собрал сенат и начал заседание речью, в которой, ссылаясь на примеры прошлого, превозносил жестокости