– Мсье Миятович! – воскликнул цирюльник и всплеснул руками, будто увидел друга, с которым давно не встречался. – Bienvenue[19] в мою скромную парикмахерскую!

– Добрый день, мой дорогой Жиль[20], – любезно сказал дипломат и повернулся к Глишичу. – Это мой старый знакомый, спаситель в последние минуты и тот, кому я могу доверить все, маэстро Гил, которого я дружески зову Жиль, а он все эти годы молча терпит меня.

Чедомиль снял пальто и шляпу, повесил их на вешалку у двери и снова повернулся к маэстро Жилю:

– Надеюсь, мы приехали вовремя?

– Bien sûr, monsieur. Vous êtes ponctuel, comme toujours![21] – Жиль, грациозно взмахнув рукой, развернул большую ослепительно-белую накрахмаленную простыню и отодвинулся в сторону, чтобы пропустить Глишича к креслу.

Писатель окинул взглядом цирюльника и понял, что тот полная противоположность юмористического описания Миятовича, которое он, должно быть, почерпнул из старого выпуска журнала «Панч». Жиль не только был высокого роста, но и обладал густыми ухоженными усами в сочетании с пышными бакенбардами. Глишич посмотрел в зеркало на свои растрепанные длинные волосы, на спутанную бороду и покачал головой.

– Боже, Чедомиль, я не знаю, стоит ли мне…

– Глишич, – строго сказал дипломат, усаживаясь рядом с посетителями, которые на мгновение оторвались от газет, чтобы оценить вновь прибывших, и тут же вернулись к чтению. Миятович продолжил совершенно серьезно, без следа былой веселости: – Ты должен иметь в виду, что с этого момента и до конца завтрашнего визита к Сам Знаешь Кому твоя голова – да что там голова, шевелюра, самая большая шевелюра в целом мире – принадлежит не тебе, а сербской короне. От внешнего вида этой головы зависит впечатление Сам Знаешь Кого об этой короне, что бы мы с тобой ни думали о том, кто ее только что унаследовал. Так что перестань упрямиться как осел, сядь в это кресло и доверься волшебным пальцам Жиля. Не хочу слышать от тебя больше ни слова.

Потрясенный, Глишич понял, что Миятович абсолютно прав – comme toujours[22], – поэтому со вздохом оставил верхнюю одежду на вешалке у входа и устроился в кресле. На мгновение он потерял равновесие и ориентацию в пространстве – когда мистер Жиль быстрым движением опустил спинку и накрыл Глишича простыней до самого подбородка.

Дальше началось и в самом деле волшебство. Таким лохматым и бородатым Глишич ходил с холостяцких времен, потому что сторонился парикмахеров после того, как впервые сходил побриться: что-то в этом акте полного доверия другому мужчине, который держал бритву так опасно близко к твоему горлу, противоречило сути его существа и стремлению всегда, насколько это возможно, сохранять контроль над собой и над обстоятельствами. Но этот цирюльник совсем не походил на белградских мясников, как их называл Лаза: те по утрам брили господ, чаще всего небрежно и грубо, с множеством порезов и квасцами для остановки кровотечения, а во второй половине дня действительно работали в мясной лавке с голяшками, ребрами, телячьими и свиными головами, грудинкой и потрохами.

В почти лежачем положении Глишич не мог разглядеть, что делал Жиль, но услышал, как тот придвинул что-то на колесах, которые слегка скрипнули по напольной плитке, а когда почувствовал, как из кувшина на волосы от лба до затылка полилась струя приятно теплой воды, пахнущей орешником, то понял, что скрипел, должно быть, передвижной таз. За ароматной водой последовали шампунь и движения пальцев цирюльника – ах, это магия! – он мыл волосы и массировал кожу так, что приятные ощущения в убаюкивающем ритме разлились по голове.

Выполняя работу, цирюльник разговаривал с Миятовичем. Беспомощный Глишич услышал, что к беседе присоединились и ожидающие мастеров клиенты. Они обсудили погоду, политику, снова погоду, успех Скотленд-Ярда в деле Потрошителя, еще раз погоду, экономику, футбол, инцидент в Уэльсе, где драка среди поклонников местных команд переросла в беспорядки, в которые пришлось вмешаться полиции. Снова о Потрошителе, снова о погоде, снова о футболе.

Из дремоты, в которую Глишич погрузился благодаря греховно приятному, ангельскому, неземному уходу, его вывел щелчок. Вернее, щелчки: слева, справа, сверху, сзади. Это ножницы обрели свой ритм, создавая музыку, и все вокруг запахло лечебными травами и парфюмированными кремами. Только когда цирюльник повторил один и тот же вопрос в третий раз, Глишич понял, что тот обращался уже не к Чедомилю и клиентам в очереди, а к нему.

– Мы укротили вашу гриву, cher monsieur[23]. Что будем делать с усами и бородой?

Глишич хотел было что-то сказать, но Жиль сбил его с мысли, махнув ножницами в опасной близости от его глаз.

– Такие густые волосы, так красиво естественно вьются и такие неопрятные. Quel dommage…[24] Вот что я думаю, мсье: давайте все это аккуратно снимем и гладко вас побреем, чтобы вы были как ребенок…

– Нет! – выкрикнул Глишич, приподнимаясь на локтях.

Жиль отступил и повернулся к Чедомилю, который с интересом за ними наблюдал.

– Пусть эта голова стократно будет собственностью сербской короны, Миятович, но усы и бороду я не отдам! Нет, я ни за что не сдамся! Если меня побреют как ребенка… в смысле, совсем гладко, то завтра там, куда мы идем, никто не сможет удержаться от смеха. Не думаю, что нам это нужно, не так ли?

Дипломат улыбнулся, приподняв ухоженные усы, пожал плечами и подмигнул цирюльнику, который, казалось, ждал от него сигнала.

– Хорошо. Жиль, джентльмен очень трепетно относится к мужественной растительности под своим носом. А значит, вам придется призвать все свои мистические и магические силы, чтобы чудесным образом сделать эту живую изгородь похожей на что-то приличное. Это все, что я хочу сказать, – дальше буду молчаливым свидетелем одного из величайших чудес нашего времени: облагородьте моего друга так, чтобы я мог вывести его в общество, и ваше имя обязательно впишут в историю.

– Ах, вызовы, вызовы, – вздохнул Жиль и приступил к работе.

Сначала он взялся за брови, торчащие под высоким лбом писателя как карниз, в котором могли гнездиться ласточки. Несколько быстрых шагов вокруг кресла, движений расчески с ножницами с одной стороны, с другой, и – о чудо! – Глишич словно прозрел. Цирюльник перешел к бороде: умело и тщательно подстриг, проредил, укоротил, при этом она по-прежнему оставалась густой и скрывала широкую, мясистую шею.

Настало время усов.

Глишич уделял усам много внимания, каждый вечер смазывал маслом и связывал сеткой, чтобы ночью сохранить форму, и сейчас с удивлением наблюдал за действиями маэстро Жиля. Цирюльник с Флит-стрит расчесывал и подстригал, расчесывал и прореживал, осторожно встряхивая взад-вперед и оценивающе глядя на