Задвигали лавки, зашумели, радостные и одушевлённые, стали расходиться.

– А всё ж таки хорошо вышло, – сказала баба Тоня, выйдя из клуба, и подойдя к поджидающей её под липами Варе, – Васильев-то наш человеком стал.

Максим и Тарас, двоюродные братья двенадцати лет, приехавшие к своей бабке Шуре на лето из города, собрались на утренний клёв затемно. С вечера накопали в огороде жирных, аппетитных червей. Накатали из хлебного мякиша и остатков утрешней манной каши колобков – на прикорм. Достали старые дедовы сапоги из чулана, хоть одному достанутся да всё ж таки можно по очереди надевать, зато сразу солидно выглядит, видно, что настоящий рыбак, а не хухры-мухры! Взяли сачки и удочки, запасные крючки с леской, по куску хлеба с маслом и сахаром, и потопали на берег. Деревня ещё спала. Потухающий тонкий серп полумесяца таял над головами. Тишина стояла кругом такая, что в ушах тоненько звенело. Ребята вышли из избы на цыпочках, чтобы не разбудить бабушку, затворили за собою дверь. Улица встретила их тем пограничным состоянием между тьмой и светом, которое бывает лишь в короткие летние ночи, когда солнце едва успевает уйти за горизонт с одного края небосвода, как почти сразу выкатывается с другого краю робкой утренней зорькой. Ветерок ещё спал. Молчали птицы. Роса медвяными каплями застыла на травах, налитых, сочных, в самом разгаре своего роста. Синий воздух дрожал над крышами, а над Апрашкиным логом клубился густой туман, но уже угадывалась на востоке нежная розовая дымка. Река встретила ребят таким же молочным туманом, что густыми плотными клубами плыл и над логом. Вдали, в ватной глубине, приглушающей звуки, переквакивались цапли, от лягушачьего пения их отличал только более резкий, тонкий выкрик. Накатывались на берег говорливые волны, перешептываясь и мягко оглаживая камешки на песке. Мальчишки приготовили снасти, Максимка обулся в дедовы сапоги, что доходили ему до паха, и вошёл в воду. Кинул пару колобков на приманку.

– Ты пока с берега рыбачь, потом поменяемся, – велел он брату.

– Угу.

Место у ребят было особое, своё. Река делала здесь небольшую петлю, образовывая мыс, уходящий от основного берега метров на десять в воду. Раньше здесь было совсем мелко и можно было перейти вброд, к развалинам монастырских стен, где была деревня Монашенка, состоявшая из десятка изб. Теперь же всё это ушло под воду, и до противоположного берега можно было добраться разве что на лодке. По реке ходили суда и баржи. А где-то там внизу стояла на илистом дне колокольня, которая иногда, как говорят местные, давала о себе знать мерными ударами колокола. Ребята байку эту слыхали, но не особо верили. Мало ли что придумают для важности, мол, и у нас тут легенды водятся! На их памяти никто и никогда этого звона не слышал, а значит, всё это было под большим сомнением. Так думали Максимка с Тарасом до этого утра. Максим, стоявший чуть поодаль от берега, и внимательно следивший за поплавком, внезапно замер, прислушался, а после оглянулся на брата. Тот мирно сидел на берегу и, сжимая в одной руке удочку, второй держал бутерброд и с аппетитом его наяривал.

– Вот ведь прожористый, – выругался Максим, – Не успели прийти, уже жрёт. Тарас!

Тот не отозвался, увлечённый лакомством.

– Тара-а-ас, – зашипел снова Максим.

– Ась?

– Слышишь звук?

Тарас отложил еду, навострил слух:

– Ничего не слышу, а что?

– Да ты сюда подойди, ближе. В воду зайди.

– Ага, сам-то в сапогах стоишь! А я так полезай!

– Да тише ты, тут как будто музыка какая-то, иди скорее, послушай.

Тарас нехотя закатал штаны и вошёл в реку, поёжился. Сделал ещё несколько шагов. Замер. Оба замолчали. Над водой, в клубящейся молочной хмари, гудело что-то монотонно и гулко.

– Бом-бом-бом-м-м-м…

– Это ты делаешь? – сощурился Тарас.

– Дурак что ли? Как я это сделаю?

– Тогда что это?

– А я почём знаю?

– Может баржа идёт?

– Не. Волны бы были, да и увидали бы хоть какой-то силуэт. А тут ничего.

Оба снова замолчали, вслушиваясь.

– Бом-бом-бом-м-м…

– Может на той стороне отдыхает кто-то?

– Кто? Там поросло всё кустами не пролезть.

И вдруг, к гулким ударам добавилось высокое, чистое пение. Так поёт хор в церкви, ребята, правда, были там всего однажды, но представление имели. Только в Лопатьево хор состоял из трёх бабушек да одного деда. А тут голоса были звонкие, сильные, поставленные.

– Э-э-эт-то что – монахи мёртвые поют? – выдавил Тарас.

Максим лишь успел пожать плечами, как вода в реке стала вибрировать и пошла кругами, как если бы нечто собиралось подняться со дна наверх, показаться одиноким рыбакам, решившим в столь ранний час нарушить покой природы. Увидев это, ребята переглянулись, завопили, побросали снасти и, что есть духу, рванули в деревню.

Глава 16

Воздух над Апрашкиным логом дрожал и клубился, будто там, внизу, на самом дне, залегло громадное существо, древнее и мрачное, изо рта которого вырывалось белым паром тяжёлое дыхание. Кусты бузины, росшие по самому краю, подёрнулись с той стороны, что обращена была к логу, кристаллами инея, хотя на дворе стояло жаркое лето. Небо на востоке светлело, наступал рассвет. Откуда-то издалека, со стороны реки доносилось мерное монотонное гудение, но люди ещё спали и никто не слышал этих звуков. Никто, кроме двух подростков, со всех ног несущихся по готовящейся вот-вот проснуться улице. Тарас и Максим подгоняли друг друга, торопясь добраться до спасительного тепла родного дома и им всё чудилась погоня, готовая вот-вот догнать их и схватить, чтобы утащить за собой, на речное дно, на тёмную, удушающую глубину. Из чрева лога, скрывающегося в липкой тьме, дохнуло стылым, студёным и что-то тонкое, гибкое показалось на краю оврага, то ли стебель вьюнка, то ли суровая нить, которая двигалась сама по себе. Мгновение она слепо тыкалась в преграду из соли, рассыпанную Ариной вокруг забора, а затем резво поползла в обход, вперёд, в сторону дороги.

Ребята уже поравнялись с домом Сивцовых, когда Тарас громко вскрикнул, и, резко согнувшись, скрючился на дороге.

– Ты чего? – подскочил к нему Максимка.

– Резануло что-то по ноге, ай, больно как, будто бритвой, – Тарас, сморщившись, отвёл от ступни ладонь, и тут же из-под неё хлынула кровь.

Максим в ужасе отшатнулся:

– Да ты поранился! Перевязать надо!

– Потом, домой надо бежать, там это, – Тарас свистел и сипел от боли и испуга, – Из Маламойки…

– Тарас, – брат переводил дух, – А я подумал, может и ничего страшного там. Ведь это монахи поют… наверное… А они ж, ну это, Богу служили, зла-то не делали. Может они наоборот, нас упредить хотели о чём. О беде какой.

– Не знаю, – второй брат огляделся, будто мог найти на дороге аптечку с бинтами, – Кровит сильно. Пока до дома бежим, всё вытечет, помру.

– Да чем же ты так порезался? И нет ничего вроде на дороге.

Тонкий стебель, незамеченный в полусумраке, юркнул в траву, пополз назад, будто его скручивали, как леску на катушку.

– Не знаю, стекло, небось, или камень острый шикнул по ноге. Я только резкую боль почуял и всё. Будто ножом резанули.

– Рубаху рви, давай, я помогу, – он потянулся к рукаву.

– Рубаху не дам! Бабка убьёт! – отстранился Тарас.

– Да ты и так помрёшь, если сейчас не перевяжем! – закричал Максимка, на секунду он замешкался, но тут же засиял, – Я сейчас, я мигом! Придави пока ладошкой!

И мальчишка метнулся в сторону ворот Сивцовых. Повернув ручку, он понял, что не заперто.

– Вот и отлично, – Максим быстро вбежал на крыльцо и затарабанил во входную дверь, – Тёть Арина, откройте! Скорее!

Спустя минуту в окне веранды показалось заспанное, испуганное лицо хозяйки.

– Господи, Максим, ты? Чего стряслось-то? Что ты тут делаешь?

Дверь распахнулась и Арина выскочила на крыльцо. Поёжившись от утренней прохлады, она встревоженно положила руку на плечо мальчика.

– Что случилось, говори?

– Тарас ногу поранил, он там, на дороге! Дайте скорее