мою сторону. Я нагло ломал его игру. Однако сказать что-то вслух он не мог. Иначе всё вообще полетит к чертям собачьим.

— Погодите, товарищ капитан, — перебил я жалобную песнь Котова, который продолжал перечислять все тяготы сегодняшнего дня.

Затем поднялся на первую ступеньку крыльца, ближе к врагу. Видел, как пульсирует тонкая вена на его виске, как напряглась жилка на шее.

— А вот у меня, значится, созрел вопрос, — говорил совсем иначе, не в своей манере. Подхватил интонации Котова, — Племянник, значится? Федор? — я прищурился, сделал максимально отвратную физиономию. Такую, что плюнуть хочется. — А документы у тебя имеются, Федя? Или ты так, перекати-поле?

«Племянник» выдохнул. Резкая перемена моего поведения дала ему возможность оправдать пристальное внимание. Он решил, что я — штабная крыса, которая на передовой не была, но очень любит козырнуть властью. В любые времена такие мудаки имеются. И этот типаж Федору был понятен. Перед ним не опасный противник, просто — гнида

Его правая рука так же медленно опустилась обратно, расслабилась.

— Так в избе документы, товарищ лейтенант. Все чин-чинарём. Принесть?

Слишком уверенно ответил. Значит, с бумажками все в порядке. Идеальные бумажки. Не подкопаешься. На хрен мне на них смотреть? Тем более, сам не очень-то знаю, как они должны выглядеть. В деталях.

— Успеется, — я махнул рукой, — Справку, значится, и нарисовать можно. Ты мне вот что скажи, Фёдор. Где воевал-то? В какой части? А то говоришь, значится, контуженный, а вид у тебя больно цветущий. Морда, вон, гладкая. Небось, при кухне околачивался? Или на складе тушенку перебирал?

Котов за моей спиной от неожиданности тихонько «крякнул». Потом еле слышно втянул воздух сквозь сжатые зубы. Такого он точно не ожидал. По-моему, конкретно в данный момент, капитан готов пристрелить не потенциального диверсанта, а меня.

Но фишка в том, что это была не просто грубость. Это был точный, выверенный шаг. Нейтрализация маркировки через эмоциональный сбой. Мощная штука в психологии влияния.

Федор маркирует себя как честного человека, настоящего деревенского парня. До зубовного скрежета любит дядю Кузьмича. Так любит, что приперся сюда, на хутор, чтоб ухаживать за ним. Имеет за плечами боевое прошлое. Бил бы врага до сих пор, если бы не контузия.

Я же навешивал на него другой ярлык. Маркировал как обманщика, вынуждая либо смириться с этой унизительной ролью, либо сорваться.

В такой момент и происходит главное — эмоциональный сбой. Человек, живущий легендой, запрограммирован на конкретные реакции.

Солдат, который по окопам ползал и смерть товарищей видел, взорвется праведным гневом. Схватит меня за грудки, приложит мордой о косяк. Будь я хоть трижды офицером. Хоть самим маршалом.

Диверсант, чья настоящая личность жестко скована рамками, проглотит смертельную обиду. У него есть границы, за которые выходить нельзя.

— Рымин… Лейтенант…

Котов шагнул ко мне, тронул за плечо. Одновременно, другой рукой, со всей силы ткнул костяшками пальцев в спину. «Заткнись!» — вот что означал этот тычок.

Голос капитана звучал виновато, будто ему неудобно за поведение «коллеги». На самом деле, думаю, мысленно он сейчас поливает меня отборным матом.

— И чего ты как взбесился, Рымин?

— Все нормально, товарищ капитан. Видать лейтенант просто за Победу радеет.

Федор криво ухмыльнулся. Ни злости, ни раздражения. Железная выдержка в ответ на мой конкретный наезд — весомая улика. Она обнажила холодный, расчётливый механизм там, где должна была быть живая, опалённая войной душа.

— Под Харьковом воевал, — «племянник» с вызовом посмотрел на меня, — В пехоте.

— Под Харьковом? — я сделал вид, что заинтересовался. Котова упорно игнорировал. Особенно его тяжёлое сопение и прожигающий затылок взгляд. Главное — вывести ряженого диверсанта из себя. — В сорок первом? Или позже?

— В сорок втором. В мае. Сто третья стрелковая.

— Жёстко там было, — кивнул я со знанием дела.

Сам тихонечко поднялся еще на одну ступеньку. Дистанция сократилась до критической. Метр. Зона личного комфорта. Зона удара.

— А кто у вас комдивом был? Не Петров часом? Лысый такой, с усами? Ох, и суровый он мужик, значится… — Моя физиономия смягчилась. Будто мы с Федором однополчане, решившие вспомнить прошлое, — Как выйдет, как рявкнет…

Федор на секунду завис. Его взгляд метнулся влево-вверх. Верный признак того, что мозг конструирует ложь, а не вспоминает образы.

— Нет, не Петров… — протянул он. — А фамилию точно не скажу. Контузия. Провалы в памяти. Да и вообще… Наше дело маленькое — в окопе сидеть, фрица бить.

Все! Попался, гнида! Солдат своего комдива знает, даже если в лицо никогда не видел. Фамилия всегда на слуху. И контузия тут точно ни при чем. Если бы Федя имена забывал и фамилии, он бы так бодро по крылечку не скакал. Человек с амнезией ведет себя абсолютно иначе.

Я почувствовал, как за спиной напрягся Котов. Он тоже понял — «племянник» сейчас конкретно спалился. А я понял, что Котов понял. Наконец-то полное согласие!

Мало. Мало этого. Федор должен себя сам закопать. Окончательно. Чтоб вообще никак отмазаться не мог. А то мы его заластаем, притащим в Свободу, он глаза вылупит, скажет — налетели, твари. Били, убивали. Тем более, если документы в идеальном порядке.

Федя точно не радист. Он скорее — боевая часть группы. А нам нужна рация.

— Да… Вот тебе, конечно, досталось. — Я, типа, окончательно «размяк». Помотрел на «племянника» с сочувствием, — Слышь, браток, угости, значится, куревом? Мои в машине остались. Покурим тут с тобой и пойдём обратно. Черт его знает, где лошадь, значится, брать. Сами вместо кобылы впряжёмся.

Я хохотнул, подался вперед и хлопнул диверсанта по плечу. Он сам не заметил, как дернулся от моего прикосновения. Совсем чуть-чуть. Если бы я не ждал такой реакции, то и не увидел бы.

У «племянника» сработали рефлексы. Реакция бойца-рукопашника, которого учили не подпускать противника в клинч.

Федор сунул руку в карман вытащил пачку. «Беломор». Советские. Отлично подготовлен, гад.

— Угощайся, — протянул папиросы мне.

— Благодарствую, — я вытащил «беломорину» сунул в зубы. — А огоньку?

Федор глянул так, будто искренне, от всей души желал настырному лейтенанту сдохнуть. Но промолчал. Полез в другой карман, достал зажигалку. Простую, самодельную, какие часто мастерили умельцы во фронтовых условиях. Самый распространенный тип, похожий на классическую Zippo. Гильза-резервуар, фитиль, кресало с колесиком.

Щелк. Пламя вспыхнуло ровно, без копоти. Запахло хорошим, качественным бензином. А хорошего бензина у простого деревенского парня быть не может.

Все. Пора заканчивать. Если он не диверсант, то мы с Котовым — папа Римский и Санта Клаус.

Я затянулся, выпустил дым Федору в лицо.

— Хороший бензинчик, — говорил тихо, смотрел врагу прямо в зрачки, — Трофейный? Или