штурвальную взяли в серьезный оборот.

— Я предлагаю поставить на бюро вопрос о моральном облике комсомолки Рухловой! — возмутилась Дуня Гультяева. — Война идет, люди жизни кладут на фронте за Родину, а эта бабские шашни разводит! Строгача ей надо влепить, чтобы другим вертихвосткам неповадно было!

До персоналки, однако, не дошло, выписался из госпиталя сам Зарайский и объяснился с кем надо, замял дело, но долго еще судили-рядили в группах об этом случае.

В октябре ускоренная программа курсов завершилась, началось распределение молодых специалистов. Вера Рухлова получила назначение на буксирный пароход «Смольный» Московско-Окского пароходства. Она ехала к месту работы вместе с однокурсницей Ларисой. На одном из затерянных полустанков застряли бок о бок с санитарным эшелоном. Легкораненые бойцы прогуливались вдоль путей, держа на перевязях руки либо опираясь на суковатые палки.

— Откуда, красавицы? — подойдя к тамбуру, спросил один из них, давно не бритый мужик в прожженной на видном месте шинели.

— Из Горького.

— Слышь, Петро, землячек встретил! Наши нижегородки — девки-ягодки, слаще их на всей земле не сыщешь!

Поезда разошлись, а Рухловой пришла страшная мысль, от которой похолодело внутри. Она прошептала:

— Лариска, а ведь мы в ту сторону едем, откуда их везут…

— Кого их? — переспросила та.

— Бойцов покалеченных, тех, что давеча на разъезде встретили.

— Вот ты про что… Верно, ближе к фронту движемся. Знаешь ведь, немцы к самой Москве подошли. Без нашей помощи с ними не совладают…

— Да не о том я вовсе. Подумала: вдруг и нам с тобой руку или ногу оторвет? Кому мы тогда нужны будем, как жить станем? — Она провела ладонью от стопы до колена и, до отчаяния явственно представив себя с костылем под мышкой, закусила губу.

— Бог милостив, как моя мамка говорит, — невесело улыбнулась Лариса. — Авось мимо пронесет или в невидимое место ранит.

— У нас невидимых мест не бывает. Лучше уж пускай бьет пуля в самое сердце.

— Брось ты, Верунька! Давай-ка лучше споем что-нибудь нашенское.

Милый мой

                 живет на Волге,

А я на Москве-реке,

До чего же сутки долги

Друг от дружки вдалеке… —

затянула Лариска и оборвала пение на первом куплете. — Почему не подтягиваешь?

— Настроение не то…

Через полгода Вера узнала, что потонула Лариска на Оке вместе со своим пароходом.

Глава девятая

СТРИЖЕНЫЕ РУСАЛКИ

Возле Долгой косы передневали. После завтрака капитан-лейтенант Чернышев разрешил девчатам парочками, в очередь, побродить по бережку. Первыми пошли две Веры — Рухлова с Черновой.

— Только никаких визитов. Ни к связистам, ни к артиллеристам, — предупредил командир отряда. — У них свои дела.

Природа поскупилась на красоту для здешних мест. На серой галечной плеши лишь изредка попадались островки пожухлой на солнце травы, под ногами сиротливо хрустели мелкие ракушки.

— Тут и букетика не соберешь, — вздохнула Рухлова.

— Вот у нас, в Поволжье, заливные луга летом, как расписные ковры! — сказала Чернова. — Глянешь вокруг — душа радуется, так и тянет поваляться-покататься на муравушке. Особливо когда идешь об руку с мил дружком.

— А был он у тебя? — недоверчиво спросила Рухлова.

— Был — не был, это мое дело.

— Девулька ты ничего… Только скрытная, словечка лишнего не скажешь. Не то что я…

— Верно, я сокровенным ни с кем делиться не люблю.

— Ну и напрасно. С хорошим человеком радостью поделишься, сама еще разок порадуешься. Слушай, Верунька, тебе Яша Наврузов нравится? Только честно говори, не криви душой.

— Симпатичный парнишка, но не в моем вкусе. Больно хлипковат.

— А тебе самого Ивана Поддубного подавай! Что ты с ним делать будешь?

— Мышь копны не боится.

— Господь с тобой, отбивай Нюркиных кавалеров. А вот я в Яшечке души не чаю. И скрывать этого не стану!

— Ну и женихайся с ним. Будешь после войны ноги мужу мыть. У них на Кавказе так принято.

— Скажешь тоже! Ну и вымою. Я для любимого ничем не побрезгую.

— Дело твое…

Не клеился разговор. Чернова запела что-то вполголоса, сняв берет, подставила солнцу темноволосую голову. А Рухлова ушла вперед.

Перевалили через косу, и перед глазами снова забрезжило купоросной синью рябое от солнечных бликов море.

— Вера! — вскрикнула вдруг Рухлова. — А ведь мы с тобой к настоящему морю вышли!

— К какому настоящему? — не поняла Чернова.

— К самому что ни есть настоящему! Вспомни карту: по ту сторону Долгой косы еще Таганрогский залив находится, а здесь уже открытое море. Давай-ка окунемся.

— В казенном-то исподнем?

— А кто тут нас увидит? Телешом поплаваем!

Рухлова стянула через голову форменку, бросила рядком на галечник остальной свой наряд. Взбаламутив ногами песок, с разбегу шлепнулась в волны.

— Красота-а, Верка-а!

Рухлова вскинула руки вверх, к солнцу, и крикнула:

— Скорей бы война кончалась, так хочется счастья!

— А что тебе ждать? Мужик небось под боком. Война — она все спишет, — раздраженно сказала Чернова.

— Тебя сегодня, Верунька, какая муха укусила? — удивилась Рухлова.

— Письмо от матери пришло. Дома извещение получили. Отец без вести пропал…

Девушки вышли из воды. Рухлова попыталась утешить подругу:

— Без вести — это же не совсем… Может, все обойдется…

— У нас в Тетюшах каждая третья похоронка на пропавшего. Многие с сорок первого вестей не подают.

— Когда ты папу своего в последний раз видела?

— Осенью сорок первого. Раненый он был, в горьковском госпитале лежал, так я его навещать приезжала.

— Постой, постой! Не в тот ли госпиталь, который в бывшей сормовской районной больнице?

— Может, и в тот. Город я плоховато знаю, хотя и больше года в нем прослужила.

— Твой отец высоченный такой мужчина, на костылях?

— В ногу у него ранение.

— Худощавый, с кадыком на шее? Правильно, Чернов была его фамилия! Да я же, кажется, с твоим папой знакома! Он на третьем этаже в угловой палате лежал?

— Верно, в угловой. А ты-то что там делала?

— Так, одного знакомого товарища навещала. Твой папа мудрый человек, хороший совет тогда мне дал…

— Про то, как кроликов разводить?

— При чем тут кролики? Он мне о девичьей гордости говорил.

— Неужели? Не похоже на моего батяню. Он даже со мной из такие темы толковать не осмеливался.

— Ты не переживай, Верунька. Жив твой папа, таких хороших людей сама судьба бережет.

— Судьба, может, и бережет, а вот фашистские пули никого не милуют.

Возвращались скорым шагом, озабоченные каждая своей думой. Пересекли в обратном направлении косу, опять вышли к воде, но катера не увидели.

— Неужели без нас обратно уплыли? — ахнула Рухлова.

— Сиреной бы позвали, гудков не слыхать было.

И тут девушки заметили, что исчез и понтон, куда утром