будто держит не руку, а то единственное, за что ещё можно уцепиться в этом мире.

— Отпусти верёвку, — сказала Кира, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ведро тяжёлое.

— Я держу, — ответил Ждан, не отводя взгляда. — Видишь, не роняю.

— Я сказала — отпусти.

— Командовать привыкла? — он прищурился, угол рта дёрнулся. — Забавно. Никто тут не привык, чтоб баба приказы давала.

— Я не баба, я...

— Чужая, — перебил он, усмехнувшись. — Знаю. Все уже шепчут. Думаешь, я не слышу?

Кира выдохнула, холодом в грудь, как будто из неё выпустили воздух вместе с терпением.

— Отпусти, — повторила, тише, но твёрже.

— Зачем ты упираешься? — спросил он спокойно, как будто действительно хотел понять. — Что тебе со мной не так? Я плохой? Пьющий? Нет. Деревня за мной, земля за мной. Тебе ж — тепло, еда. Чего тебе надо?

— Не надо, — сказала Кира, не поднимая головы.

— Так не бывает, — сказал он после короткой паузы. — Всегда что-то надо.

— Мне — нет, — ответила она, и в этом «нет» было всё: холод, усталость, страх.

Ждан посмотрел секунду — долго, с каким-то странным блеском в глазах, будто решался не он, а сама зима.

Потом резко дёрнул верёвку.

Ведро качнулось, звякнуло о край, сорвалось и рухнуло вниз.

Плеск — глухой, ледяной, будто треснуло стекло. Вода вспыхнула отблеском луны и затихла.

Они оба молчали. Только цепь, покачиваясь, звенела в темноте, словно смеялась над тем, что всё уже решено.

— Вот, — сказал Ждан, склонившись к колодцу, — уронила.

— Это ты! — Кира вскинула голову, в голосе и злость, и обида.

— Ты не держала, — спокойно отозвался он, будто спорил о пустяках.

— Я держала! — бросила она.

— Слабо держала, — повторил он тихо, глядя ей в глаза. — А жить слабо нельзя.

Кира стояла, не шевелясь, холод пробирался под одежду, скользил по спине. С досок колодца капала вода, тонкая, звонкая, как чужой смех.

— Возьми своё ведро и иди, — сказала она, голос стал низким, хриплым.

— Моё ведро, — усмехнулся Ждан, — и твоя гордость. Оба на дне теперь.

— Ждан, — Кира почти прошептала, и голос дрогнул, — не приходи больше.

— Что?

— Не приходи. Не носи ничего. Не трогай.

Он коротко засмеялся — не весело, а зло.

— Ты думаешь, я тебя боюсь? Или обижусь?

— Думаю, ты не поймёшь, — сказала Кира, не глядя в его сторону.

— А ты попробуй объясни, — бросил он. — Почему нет?

— Потому что не хочу.

— Нехотенье лечится, — сказал он, и голос стал мягким, почти ласковым. — Привыкнешь.

— Я не привыкну.

— Все привыкают.

— Я не все, — твёрдо ответила она.

Он смотрел на неё долго, в упор, не мигая. В воздухе висел их пар, белый, как призрак, между двумя чужими, которые не могли ни приблизиться, ни разбежаться.

— Ты не поняла, — сказал он наконец, негромко, но так, что слова будто легли на грудь тяжёлым камнем. — Это не просьба.

Кира ощутила, как в груди похолодело сильнее, чем от ветра, будто воздух вокруг стал ледяным, вязким.

— Это угроза? — спросила она, едва слышно.

— Это жизнь, — ответил Ждан, не сводя глаз. — Тут по-другому не бывает.

— Уходи, — сказала Кира.

Он шагнул ближе, так что между ними осталось всего дыхание.

— Не гони. Мороз, видишь, — сказал он, тихо, но не прося, а утверждая.

— Уходи, — повторила она, и в этот раз голос был ровный, почти спокойный.

— А если нет? — спросил он, глядя сверху вниз, как будто проверял, сколько в ней храбрости.

— Тогда крикну.

— Крикни, — усмехнулся он. — Никто не выйдет.

Кира смотрела прямо, не мигая. В глазах не было страха — только упрямое, тёмное «нет».

— Всё равно уйди, — сказала она.

Он стоял ещё секунду — молча, вцепившись взглядом, как в последнюю нитку. Потом вдруг кивнул, будто сам себе.

— Ладно. Пусть пока будет так, — произнёс негромко.

И пошёл прочь, не торопясь, оставляя на снегу глубокие следы, будто слова, которые не сотрёт ветер. Снег под сапогами скрипел медленно, тяжело, как будто он шёл не от неё, а к чему-то неизбежному.

Кира стояла у колодца. Ветер рвал подол, пальцы сводило от холода, но она не двигалась. Глянула вниз — туда, где вода уже схватилась коркой льда.

На поверхности блестела тонкая, прозрачная плёнка, как стекло. В ней отражалось небо, и её собственное лицо — бледное, чужое, неподвижное.

«Всё», — подумала она. — «Теперь — всё».

И ледяной воздух будто согласился с ней — тихим треском по краю колодца.

В избе старосты было душно — воздух густой, как топлёный мёд: пахло воском, прелым мехом, человеческим потом. По стенам струился тёплый, почти сладкий запах старости и власти. Кира стояла у двери, не снимая платка, сжимала руками край, чтобы не видно было дрожи. Лучина трещала в углу, капли жира падали на утоптанный пол.

Староста поднял глаза от миски, тень от густых бровей легла на лицо.

— А-а, чужачка. Что тебе? — протянул он, лениво обводя взглядом избу.

— Поговорить, — тихо сказала Кира. — По делу.

— Дело? — усмехнулся он, проводя ладонью по бороде, будто взвешивая, стоит ли слушать. — Ну, говори.

Она шагнула вперёд, чувствуя, как внутри всё холодеет.

— Сын твой… Ждан… сказал, что берёт меня.

— Сказал, — кивнул староста, не выказывая ни удивления, ни радости. — Значит, сказал.

— Я не хочу, — выдохнула Кира.

— А он хочет, — ответил староста, не отводя взгляда.

— Я не его вещь.

— Вещь? — хмыкнул он, уголки рта поползли вниз. — Кто тут вещь, кто нет — не тебе решать, девка.

— Я лечу людей. Я нужна деревне, — сказала Кира, глядя в глаза, как на экзамене.

— И он нужен, — сказал староста, пожимая плечами. — Лес его, охота его, хлеб тоже. Всё у нас связано, девка.

— Я не девка, — ответила она, и голос стал тверже.

— Ну а кто ж ты? — прищурился староста. — Ведьма? Лекарка? Чужая. Всё равно — без мужика тут не выживешь.