Я распахнул решетку, вышел в коридор и направился к лестнице. Факелы в стенных держателях догорали, отбрасывая дрожащие тени на грубую кладку. В подвалах Крепости царила особая атмосфера — смесь затхлости, плесени и чего-то неуловимо древнего, пропитавшего камни за века.

Поднявшись на первый этаж, я прошел через главный зал. Здесь уже кипела жизнь — кадеты сновали туда-сюда, выполняя назначенные Тульским повинности. Кто-то тащил дрова для кухонных очагов, кто-то готовил провизию, кто-то латал прохудившуюся одежду. Обычная, почти мирная картина, если не считать того, что все кадеты были убийцами, прошедшими через месяцы кровавой бойни.

Пятый день в Крепости ничем не отличался от предыдущих. Та же монотонная рутина, те же лица, те же разговоры о несбыточных планах захвата соседних Крепостей. Время словно застыло в этих древних стенах, превратившись в вязкую субстанцию, через которую мы пробирались как мухи через патоку.

— Эй, Псковский! — окликнул меня знакомый голос.

Я обернулся. Свят стоял у входа в трапезную, жуя кусок вяленого мяса. Выглядел он неважно — под глазами залегли темные круги, щетина покрывала впалые щеки, а взгляд был мутным от усталости и недосыпа.

— Привет, — я подошел к нему, чувствуя через нашу связь его усталость, раздражение и тоску? — Как спалось?

— Как в свинарнике, — проворчал он, отрывая зубами кусок жесткого мяса. — В мужской казарме храп стоит такой, что стены дрожат. А Вялта перебралась в женскую и даже не смотрит в мою сторону. Говорит, не до романов сейчас.

— Разумная девушка, — заметил я.

— Да пошел ты, — беззлобно огрызнулся Свят. — Тебе легко говорить — у тебя отдельная комната. И Лада каждую ночь к тебе приходит.

Это была правда. Лада действительно спускалась ко мне в подземелье, когда все засыпали. Мы проводили несколько часов вместе — иногда разговаривая, иногда просто молча обнимаясь на узкой лежанке, стараясь забыть о том кошмаре, в котором оказались. Ее целительская руна выжигала силы с катастрофической скоростью, и часто она засыпала прямо у меня на плече, измученная до предела.

— Где Юрий? — спросил я.

— На утренней охоте, — Свят кивнул в сторону ворот. — Ушли с отрядом еще до рассвета. Говорит, у границ Крепости крупная дичь почти вся выбита, остались только слабые Твари да падаль…

Я кивнул. Стало понятно, почему все утро мне снились сражения с Тварями — сказывалась связь с Тульским. Проблема с провизией становилась все острее. В первый день казалось, что лес полон живности, но очень быстро выяснилось — крупных зверей почти не осталось. А мясо Тварей для людей токсично.

— Ладно, доедай завтрак — пойду подышу свежим воздухом, — сказал я. — Позже увидимся!

Винтовая лестница вела выше, к звоннице. Я поднялся туда, влекомый желанием увидеть рассвет с высоты. После подвала хотелось простора и красивых панорамных видов.

С высоты открывался захватывающий вид. Солнце только-только показалось над горизонтом, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Лес вокруг Крепости казался бесконечным морем зелени, золота и багрянца, колышущимся под утренним ветерком. Где-то там, за горизонтом, находились другие Крепости с другими кадетами, которые точно так же встречали новый день и размышляли о будущем.

Полюбовавшись рассветом, я спустился вниз и направился к лазарету. Он располагался в отдельном строении у внутренней стены — длинном приземистом здании с маленькими окнами. Еще на подходе я услышал стоны раненых и почувствовал запах гниющих ран, запах болезни и смерти, которая пропитывает любой госпиталь.

Внутри царил организованный хаос. На грубых деревянных койках лежали раненые — те, кто еще не оправился после Прорыва. Лекарств у нас не было, как и целителей, предоставляемых наставниками, и потому выздоровление раненых проходило медленно и тяжело.

Лада стояла у дальней койки, склонившись над парнем с глубокой раной на груди. Серебряное сияние целительской руны окутывало ее руки, перетекая в тело раненого. Даже отсюда я видел, как дрожат ее пальцы от напряжения, как капли пота стекают по бледному лицу.

Я подождал, пока она закончит. Рана на груди парня начала затягиваться — медленно, словно нехотя, но неуклонно. Разорванная плоть срасталась, кровотечение остановилось. Парень перестал стонать и провалился в спасительный сон.

— Олег? — она подняла на меня усталые серые глаза и подошла. — Ты пришел…

Я обнял ее, чувствуя, как она дрожит — то ли от усталости, то ли от сдерживаемых слез. Мы стояли так несколько минут, молча, просто держа друг друга в объятиях.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказал я, гладя ее спутанные волосы. — Хотя бы несколько часов. Иначе ты сама станешь пациенткой…

— Не могу, — она покачала головой. — Видишь того мальчика в углу? У него гангрена. Если не вылечить сегодня, придется ампутировать ногу. А у той девушки пробито легкое, она захлебывается кровью. И еще десяток таких же…

— Лада, ты не можешь спасти всех!

— Но я должна попытаться! — в ее голосе прозвучало отчаяние. — Это единственное, что я могу! Единственное, в чем есть смысл! Убивать я не хочу, командовать — тоже. Но лечить… Это мой долг!

Я понимал ее. В мире, где смерть стала обыденностью, способность дарить жизнь была бесценным даром. Но этот дар убивал ее саму — медленно, день за днем, истощая до полного опустошения.

Прозвучал сигнальный рог — протяжный, гулкий звук, эхом отразившийся от стен. Утренний подъем. Начало нового дня в Крепости.

— Мне пора, — Лада поднялась, покачнулась, но устояла. — Раненые ждут.

— Береги себя, — я поцеловал ее в лоб. — Пожалуйста.

— И ты береги, — она коснулась моей щеки. — Мы должны выжить, Олег. Должны дожить до конца этого кошмара.

Я вышел из лазарета с тяжелым сердцем. Лада убивала себя, спасая других, и я ничего не мог с этим поделать. Только смотреть, как она угасает день за днем, отдавая последние силы тем, кто, возможно, умрет завтра в бессмысленной битве.

Внутренний двор Крепости уже наполнился людьми. Кадеты строились на утреннюю поверку, командиры отдавали распоряжения, дежурные разносили скудный завтрак — жидкую кашу из корнеплодов и мяса.

Я взял свою порцию и устроился в углу, наблюдая за утренней суетой. Крепость жила своей жизнью — монотонной, предсказуемой, создающей иллюзию стабильности. Но под этой видимостью порядка скрывались страх, отчаяние и понимание, что каждый день может стать последним.

— Командир Тульский приказал всем командирам явиться на совещание! — раздался громкий