мы сразу посадили сына на терапию и не пытались больше завести ребенка. Спустя пять лет, когда стало понятно, что у Игоря болезнь не появится, терапию отменили.

– То есть, когда Марина забеременела, вы были прекрасно осведомлены, что у вашего ребенка может возникнуть этот чертов синдром? – уточнила я. – Если вы озаботились здоровьем сына, почему тогда ничего не рассказали Марине? Почему не обратили ее внимание на здоровье дочери? Если бы Камилла начала терапию с младенчества, возможно…

– Нет! – моментально взъелся Михаил Сергеевич. – Ты не сделаешь меня виноватым и в этом. Хватит! Игорь родился здоровым, значит и у Камиллы болезнь могла не появиться. Если бы я рассказал обо всем Марине, то рано или поздно пошли бы слухи, и Инна бы узнала, что Камилла – моя внебрачная дочь.

– Но в итоге у девочки появились проблемы со здоровьем, Марина поняла, что тому виной вы и ваша трусость. Она совершенно законно потребовала денег на лечение дочери! – процедила я.

– Марина хотела слишком многого – включить Камиллу в экспериментальную программу. Простое лечение в Москве ее не устраивало.

– Жизнь ребенка – по-вашему это много?!

– Камилла могла бы лечиться и здесь. Например, я вполне хорошо себя чувствую. Я с юности на терапии, мне бывает плохо, но есть отличные обезболивающие…

– Какой же вы циник. Бессердечный циник.

Мне было тошно слушать эти признания. Я не понимала, как Филатов-старший может быть любящим отцом своему сыну и одновременно совершенно равнодушным к дочери. А любил ли он Игоря по-настоящему, или все дело в том, что тот родился в законном браке с Инной Михайловной и таким образом обеспечил ему безбедную жизнь? Я уже ни во что не верила…

– Я просто хотел сохранить семью, – негромко сказал Михиал Сергеевич, будто прочтя мои мысли.

– Нет, папа, ты все это делал не ради нас! Не ради меня! – воскликнул Игорь. – Ты боялся за собственную шкуру, поэтому все зашло так далеко.

– Марина вас шантажировала, так? Я знаю, мой папа пытался ее отговорить, но, видимо, напрасно. Она грозилась рассказать правду вашей жене, и за это вы ее убили?

– Да! Да! Да! Слышишь?! Да?! Убил! Забил ее камнем в переулке, потому что эта гадина заслужила!

Михаил Сергеевич вмиг забыл, что всего пару минут назад изображал умирающего. Он подскочил на ноги и подлетел ко мне. Я отшагнула назад, а Игорь приподнялся на своей койке, пытаясь оказаться между мной и своим отцом.

– Я этого не хотел, – немного успокоившись продолжил Филатов-старший. – Собирался только с ней поговорить, но она не захотела слушать. Тогда… не знаю, что на меня нашло… Я просто потерял над собой контроль, схватил камень с земли и ударил ее, она не ожидала… и даже упала не сразу. Стояла, смотрела на меня, а по ее лицу катилась кровь, тогда я ударил ее снова, а потом опять…

Михаил Сергеевич достал из кармана своего льняного пиджака носовой платок, вытер пот со лба и дрожащей рукой убрал его обратно. На его глазах заблестели слезы – но кого он жалел? Марину или себя? Он посмотрел на сына, а Игорь отвел взгляд. Тогда Филатов-старший продолжил:

– Когда я осознал, что совершил, было уже поздно. Для нее поздно, но не для меня. Я взял ее вещи, обставил все так, будто случилось ограбление. У меня не было выбора… Все уже произошло, ее было не спасти.

Он перевел дыхание, облизнул пересохшие губы и снова утер лоб платком.

– Позже, когда за дело взялась полиция, пришлось вмешаться. Я объяснил, что расследование может сказаться на репутации завода. Очевидно, что это ограбление, обернувшееся страшной трагедией, но нельзя ставить под удар предприятие, на котором держится весь город. Дело быстро закрыли. В любом случае, я не хотел, чтобы так вышло. Я не желал Марине смерти.

– Ей – нет, а моему папе?! Своему старому другу?! Вы не просто убили его, вы лишили его чести, достоинства и доброй памяти! Как вы могли?! Ответьте мне! Скажите правду, глядя мне в глаза, в глаза дочери вашего друга!

Я уже не сдерживала себя и плакала. По моим щекам катились слезы, грудь до боли сдавило, стало сложно даже вдохнуть. Я снова переживала тот страшный день, когда узнала, что папы не стало. Моя тоска по нему не угасла за прошедшие месяцы, я просто научилась с ней жить, но сейчас рана в сердце от потери отца снова закровоточила.

Михаил Сергеевич не поднял на меня взгляда. Он не посмотрел мне в глаза, как я того требовала. Снова струсил жалкий ублюдок!

– Говорите! – прокричала я.

– Отец… – обратился к нему Игорь, – расскажи.

– Мы с Толей уже не были друзьями, как раньше. Я не знал наверняка, но догадывался, что Марина все ему рассказала. В какой-то момент он стал меня сторониться, когда мы пересекались – держался холодно и старался поскорее уйти. Прошла неделя со смерти Поляковой, когда он позвонил и попросил о встрече. Я пригласил Толю в офис, но он отказался приходить на завод. Тогда стало понятно, что разговор предстоит не из легких. Твой отец знал, что Камилла моя дочь, что Марина просила у меня денег и угрожала все рассказать Инне. Он потребовал от меня оплатить лечение девочки, кидал свои извечные высокопарные фразы, грозился сам выдать меня жене.

– Так папа не догадался, что это вы убили Марину? – нахмурилась я.

– Сначала – нет, но позже у него возникли подозрения. Он снова назначил встречу…

– У озера? – уточнила я.

– В тот раз Толя пришел ко мне на работу, решил все прояснить и вынудил меня сознаться в убийстве. Он дал мне три дня, чтобы я пришел с повинной или заявил бы на меня сам. Если бы он только послушался, если бы оставил все, как есть, забыл Марину, Камиллу…

– Мой папа не такой, – горько усмехнулась я, впервые пожалев о его честности и врожденном чувстве справедливости. – Он бы не смог жить, зная, что убийца Марины на свободе, что ее дочь страдает от серьезной болезни, а вы делаете вид, что не имеете к этому отношения.

– Ты хорошо знаешь своего отца, он сказал мне практически то же самое.

– Как вы это сделали?

– Лина, не надо, – вклинился Игорь.

Он тоже плакал, мы оба переживали утрату родителя, с той разницей, что мой погиб