сторон, но больше всего их собралось возле главных ворот. Они подожгли целые районы города, и дым черными столбами поднялся в небо над головой.

– Плохой день. – промолвил Ронсар.

– Как дела у Эскевара?

– Так же. Без изменений.

Эскевар едва устоял на ногах при первом ударе тарана. Казалось, каждый удар направлен не в ворота, а прямо в сердце короля. Двое рыцарей с трудом увели своего государя, не дав солдатам увидеть его слабость. Они почти отнесли его в его покои. Бьоркис и Алинея были там с тех пор, и рыцари вернулись, чтобы наблюдать, как нингалы пытался выбить ворота.

– Как думаешь, он сможет удержаться на лошади? – спросил Ронсар.

– Что меня спрашивать? Это ты много раз стоял с ним на поле боя, должен знать. Но мы в осаде! Что толку говорить о полях сражений и конных битвах? – раздраженно ответил Тейдо. – Ронсар грустно смотрел на него. Тейдо вздохнул: – Прости меня, друг. Я устал. Я не спал уже три дня, даже не могу отличить день от ночи! Я устал.

– Иди, отдохни. Ты сам сказал, что в ближайшее время ничего не произойдет. Поешь и приляг хоть ненадолго. Тебе станет лучше.

– Да, наверное, ты прав. Так и сделаю. – Тейдо посмотрел на север. – Им пора бы вернуться. Они очень нужны здесь.

– Они придут. Не забудь, что Квентин, Толи и Дарвин отправились далеко, за границу. У них есть конкретное дело, и я уверен, они с ним справятся.

– Надеюсь. Хорошо бы они успели. – Он коротко улыбнулся и положил Ронсару руку на плечо. – Спасибо. Пойду, немного отдохну. Много времени прошло с тех пор, как я переживал осаду. Навыки подрастерял.

– Ничего ты не забыл, мой друг. Иди. Если что-то изменится, я за тобой пошлю.

Тейдо ушел. Ронсар стоял возле каменной зубчатой башни и с тоской смотрел на север. Наверное, он надеялся увидеть армии лордов, спешащие на помощь. Но на равнине все было неподвижно. Только воздух подрагивал в мареве жаркого летнего дня. Но рыцарь все смотрел и сам не заметил, как начал молиться новому Богу, которому он так недавно поклялся служить.

– Бог Всевышний, – пробормотал Ронсар, – мне неведомы Твои пути. И другие их не знают. Но если Тебе нужен сильный меч, вот я. – Он надолго замолчал, но потом встрепенулся. – Я не знаю правильных слов молитвы. Я вообще редко молился. Но Ты помог мне однажды, давным-давно, и вот я молюсь, чтобы Ты выслушал меня еще раз. Помоги нам одолеть это войско, которое ломится в наши ворота и хочет нас уничтожить. И если мне суждено умереть, пусть так и будет. Только позволь мне встретить смерть, как истинному рыцарю, и попытаться спасти чужую жизнь прежде, чем свою собственную.

Он молился, изливая свое сердце, когда слова приходили к нему, и продолжал бы молиться, если бы не тревога, которая мгновенно заставила его вскочить на ноги и бежать навстречу новым бедам.

* * *

Инчкейта они нашли сжавшимся за каменной глыбой недалеко от бассейна. Когда он поднял на них глаза, черты оружейника искажала гримаса страха.

– Что случилось, Инчкейт? Почему ты исчез? – спросил Квентин. Мастер-оружейник недоверчиво посмотрел на своих спутников. Руки у него дрожали, пока он набирался смелости, чтобы заговорить.

– Только не заставляйте меня трогать его! Умоляю вас, господа! Не заставляйте меня трогать его!

Он снова закрыл лицо руками, и его плечи затряслись, словно он рыдал.

– Довольно странно, – растерянно заметил Квентин, поворачиваясь к Толи и Дарвину.

Отшельник прищурился и посмотрел на съежившееся тело убогого оружейника.

– Мне кажется, я знаю, что его заботит. Он боится коснуться белого лантанила, он уже видел его силу и то, что он может сделать. Он видел, как исцелилась твоя рука, и теперь боится, что с ним произойдет то же самое.

– Ну да, обязательно произойдет, – пробормотал Квентин в изумлении, – но мне кажется, здесь ты не прав, Дарвин. На его месте радоваться надо, есть возможность исцелиться от его… множественных повреждений. Любой бы на его месте ухватился за такую возможность.

– Уверен? – быстро спросил Дарвин. Его густые брови высоко поднялись. – Подумай, как следует. Его искривленный позвоночник доставляет неудобства, да. Но он с ним всю жизнь прожил, и принимает себя таким, как есть. Он превзошел духом свои физические ограничения, он постиг красоту своего искусства. Он гордится этим.

– Не понимаю… Что плохого в том, чтобы стать сильным, чтобы избавиться от своего уродства? – Квентин медленно покачал головой. Он действительно не понимал.

– Квентин, скажи, разве у тебя никогда не было какого-то недостатка, обиды, которую ты привык таскать с собой? – Квентин нахмурился. – Ты проклинал этот недостаток, ты беспокоился о нем, ты хотел избавиться от него, и все же тайно любил его, и старался придерживать, чтобы он, не дай Бог, не пропал? Эта слабость стала частью тебя самого, и как бы ты к ней не относился, она давала тебе силу. С ней ты знал, кто ты; без нее, кто мог бы сказать, кем ты будешь?

Квентин думал долго, а потом медленно ответил.

– Возможно, так и есть, Дарвин. Когда я был ребенком, я считал многие детские недостатки и слабости достоинствами, но я избавился от них, когда стал мужчиной.

– Слабости. Ты их правильно назвал. Но с Инчкейтом не так. Его слабости так легко не забудешь. Поэтому он так боится потерять то, что, на твой взгляд, выглядит как уродство, а на его взгляд, обеспечивает комфортное существование все эти годы? Неудивительно, что он шарахается от Целебных Камней. Да, он отдал бы все, что в его силах, чтобы стать прямым и сильным, но еще больше отдал бы за то, чтобы остаться таким, какой есть.

Квентин повернулся посмотреть на Инчкейта, скорчившегося поодаль за камнем. Кузнец все еще дрожал. Довольно жалкая картина. И это человек, которому уготована главная роль в противостоянии Разрушителю Нину. Он с грустью отвел взгляд.

– Ступайте, вам предстоит новое погружение, – продолжил Дарвин. – А я поговорю с ним и надеюсь убедить, что, коснется ли он камня или нет, решение останется за ним. Мы же не станем думать о нем хуже из-за того, что он не хочет меняться. Или, наоборот, захочет. Идите, мы потом подойдем.

Квентин и Толи