Пит попытался ответить, но из его рта вышел только хрип. Кровь, его собственная кровь, стекала по лицу и капала на белую броню миротворца, который держал его за плечи.

Мир расплывался, терял чёткость. Последнее, о чём он подумал, была Китнисс. «Прости, — подумал он, проваливаясь в темноту. — Я не смог».

Эпилог

Тренировочный зал в Тринадцатом дистрикте был таким же серым и безликим, как всё остальное в этом подземном городе — бетонные стены, люминесцентные лампы, ряды тренажёров, которые выглядели так, будто их собрали из запчастей разных эпох и забыли покрасить в один цвет. Китнисс была на беговой дорожке уже двадцать пять минут, и её лёгкие горели, а ноги превратились в свинцовые столбы, но она продолжала бежать, потому что остановиться означало думать, а думать было больнее, чем любая физическая нагрузка.

Джоанна бежала на соседней дорожке, и её дыхание было таким же рваным, как у Китнисс, но она всё равно нашла в себе силы для комментария:

— Знаешь, Эвердин, если ты будешь смотреть в одну точку с таким выражением лица, люди подумают, что ты планируешь чьё-то убийство. Хотя, учитывая обстоятельства, скорее всего так оно и есть.

Китнисс не ответила, потому что в этот момент дверь тренировочного зала открылась, и в помещение вошёл Хэймитч, и выражение его лица заставило её сбавить скорость, а потом и вовсе остановиться, потому что она узнала этот взгляд — взгляд человека, который несёт новости и не уверен, хорошие они или плохие.

— Что? — спросила она, не дожидаясь, пока он подойдёт ближе. — Что случилось?

Хэймитч остановился в нескольких шагах от неё, и его руки были засунуты в карманы, а плечи слегка опущены — язык тела человека, который не знает, с чего начать.

— У нас есть информация о Пите, — сказал он наконец. — Наши люди в Капитолии передали отчёт несколько часов назад.

Китнисс почувствовала, как её сердце пропустило удар, потом забилось быстрее, словно пытаясь наверстать упущенное.

— Он жив?

— Жив, — Хэймитч кивнул, и что-то в его голосе говорило о том, что это была хорошая часть новостей, а плохая ещё впереди. — Более чем жив. Он проник во внешний периметр правительственного квартала, Китнисс. Туда, куда наши оперативники не могли добраться годами.

— Как?

— Вот это и есть вопрос, на который у меня нет ответа, — Хэймитч провёл рукой по волосам, и этот жест выдавал его растерянность больше, чем любые слова. — По нашим данным, он убил нескольких чиновников среднего звена из Департамента безопасности. Не охранников, не миротворцев — чиновников. Людей, которые знали коды доступа, расположение постов, протоколы охраны. Он допрашивал их, получал информацию и двигался дальше.

— Допрашивал, — повторила Китнисс, и это слово оставило странный привкус во рту.

— Да. И потом убивал, чтобы они не могли предупредить других.

Тишина повисла в тренировочном зале, нарушаемая только гудением вентиляции и далёким стуком чьих-то шагов в коридоре. Джоанна остановила свою дорожку и подошла ближе, её лицо было серьёзным, без обычной насмешки.

— Он действует как профессиональный оперативник, — продолжил Хэймитч, и в его голосе было что-то похожее на изумление, смешанное с тревогой. — Как человек, который всю жизнь занимался именно этим — проникновением, допросами, устранением целей. Откуда он знает, какие вопросы задавать, как оценивать достоверность информации, как выстраивать цепочку целей, чтобы каждая следующая давала доступ к более ценным данным?

Китнисс не знала ответа на этот вопрос, и она не была уверена, что хочет его знать. Она чувствовала странную смесь эмоций — гордость за то, что Пит всё ещё жив и свободен, ужас от того, во что он превращался, и где-то глубоко внутри — маленькую искру надежды, что всё это закончится, и он вернётся к ней, и всё будет как раньше, хотя она понимала, что «как раньше» уже никогда не будет.

— Твой пекарь, похоже, решил испечь Сноу в его собственной печи, — сказала Джоанна, и в её голосе не было обычной насмешки, только констатация факта.

Китнисс посмотрела на неё, потом на Хэймитча, и кивнула — не потому, что соглашалась или понимала, а просто потому, что нужно было как-то отреагировать, как-то показать, что она слышит и воспринимает информацию.

— Что дальше? — спросила она. — Что он собирается делать?

— Если я правильно понимаю его логику, — сказал Хэймитч медленно, словно размышляя вслух, — он движется к Сноу. Каждый убитый чиновник, каждый полученный код, каждый шаг внутрь периметра — всё это ведёт к одной цели. Он собирается убить президента.

— Один человек против всей системы безопасности Капитолия, — Джоанна присвистнула. — Либо он гений, либо безумец, либо и то, и другое одновременно.

— Может быть, — согласился Хэймитч. — Но пока что он жив, а люди, которые пытались его остановить — нет. Это о чём-то говорит.

Китнисс стояла неподвижно, и её мокрая от пота футболка прилипала к спине, и её ноги всё ещё дрожали от нагрузки, но она не замечала ничего из этого, потому что её мысли были далеко, в городе из стекла и стали, где человек, которого она любила, превращался в кого-то, кого она не была уверена, что сможет узнать.

***

Пару дней спустя Китнисс сидела в столовой Тринадцатого дистрикта — огромном сером помещении с длинными столами и скамьями, где сотни людей ели одинаковую серую еду по расписанию, напечатанному на их руках — когда экраны на стенах мигнули и переключились с обычной информационной ленты на срочное сообщение.

Лицо Цезаря Фликермана — такое же яркое и неестественное, как всегда, с его синими волосами и улыбкой, которая никогда не достигала глаз — заполнило экраны, и столовая постепенно затихла, потому что срочные сообщения из Капитолия никогда не означали ничего хорошего.

— Дорогие граждане Панема, — начал Цезарь, и его голос был серьёзным, лишённым обычного игривого тона, — сегодня ночью группа террористов совершила беспрецедентную атаку на президентскую резиденцию в Капитолии.

Китнисс замерла с ложкой на полпути ко рту, и её сердце забилось быстрее.

— Благодаря героическим действиям наших доблестных миротворцев и Преторианской гвардии, атака была отражена, — продолжал Цезарь, но что-то в его голосе — какая-то тень, какое-то едва уловимое напряжение — говорило о том, что он не рассказывает всей правды. — К сожалению, несколько десятков наших храбрых защитников