пугало среди ночи. Оно звучало, как пожарная тревога в кромешной темноте кинотеатра во время демонстрации фильма, — обычное дело в домашней драме с участием меня, Дианы и зеленоглазой женщины.

— Папа!

Я окончательно проснулся и кубарем скатился с кровати.

Мгновенно вспыхнула паника. Я всеми силами пытался ее отогнать и сосредоточиться на чисто физическом действии: босиком преодолеть холодный неосвещенный коридор.

И добежать до комнаты Анны.

Я врубил свет — пока одна рука нащупывала выключатель, другая уже тянулась к дочери. И хотя яркое электричество заставило меня зажмуриться, я успел заметить, как ужасно выглядела Анна — у нее случился диабетический шок.

Глаза закатились и смотрели теперь на ту часть мозга, которая содрогалась от недостатка сахара, тело дергалось в непрекращающемся приступе. Я обнял дочь и почувствовал под ладонями испуганную куклу — одну сплошную дрожь. Но если Анна и боялась, то не могла выразить это словами.

Я что-то крикнул, она не сумела крикнуть в ответ. Потряс ее голову, шепнул ей на ухо, легонько шлепнул по щекам — никакой реакции.

Меня учили, что следует делать в подобных ситуациях. Натаскивали, предупреждали, повторяли. Но я не мог вспомнить ни единого слова.

Знал только, что в красной, как пожарная машина, коробке хранится шприц. Должен быть в шкафу на кухне внизу. Необходимо наполнить его коричневым порошком, который тоже имеется в коробке. Затем вода — добавить некоторое количество воды.

Все это промелькнуло в мозгу, и я понял общий смысл происходящего. Пугающий и безжалостный.

Моя дочь умирала.

Внезапно у меня за спиной оказалась Диана.

— Укол, — то ли сказал, то ли простонал я.

Но она уже держала в руке шприц. И на мгновение я ощутил прилив любви к этой женщине — той, на которой женился и с которой произвел на свет Анну. Даже объятый ужасом, я готов был упасть на колени и заключить жену в объятия. Она спокойно прошла в ванную Анны и прочитала напечатанные жирным шрифтом инструкции, а я в это время держал дочь на коленях, качал и нашептывал, что все будет хорошо. «Не бойся, Анна, все обойдется. Не бойся, родная». Я слышал, как в ванной бежит вода. Затем, встряхивая шприц, возвратилась Диана.

— Как можно глубже, — сказала она мне. — Надо проколоть жировую прослойку и попасть в мышцу.

Я страшился этой минуты, представлял опять и опять, как все будет. Медсестра, обучая меня тонкому искусству введения инсулина (колоть тонкими, в четверть дюйма, иглами в мясистые ткани на бедре, руке, ягодице), предупреждала: «Может возникнуть такая необходимость. Не каждому родителю приходится этим заниматься, но, учитывая, что у Анны тяжелый случай и что она приобрела болезнь в раннем возрасте…» Игла оказалась не в четверть дюйма длиной, а во все четыре и настолько толстой, что захотелось отвернуться. Однако лишь подобное копье было способно быстро доставить клеткам мозга раствор чистого сахара и спасти их от голодания.

Рука у меня тряслась не меньше, чем у Анны. Я боялся не справиться: промахнуться, затупить иглу или зря потратить раствор.

— Дай сюда, — потребовала Диана.

Она приставила острие к бедру Анны — рука у жены совершенно не дрожала — и полностью ввела иглу в тело. Затем начала медленно давить на поршень до тех пор, пока в шприце не иссякла коричневая жидкость.

Воскрешение произошло за несколько секунд.

Взгляд дочери постепенно стал осмысленным. Анна перестала дрожать и откинулась на постель.

И заплакала.

Заплакала горше, нежели в то утро, когда ей поставили диагноз и мы ей в общих чертах рассказали, что ее ждет. Гораздо горше.

— Папа… папа… о, папа…

И я заплакал вместе с ней.

* * *

Я отвез ее в больницу, в детское отделение Еврейского госпиталя Лонг-Айленда, — просто ради перестраховки. Больничный запах перенес меня в то раннее утро, когда я входил в здешний вестибюль, понимая, что лучшая часть моей жизни завершена. Анна чувствовала нечто подобное: во время двадцатиминутной поездки до больницы она сумела успокоиться, но как только мы оказались перед дверью комнаты ожидания, вся сжалась и отпрянула, так что пришлось ее вносить на руках.

Нам дали интерна-индийца.

— Расскажите, пожалуйста, что произошло, — попросил он.

— У дочери случился диабетический приступ, — ответил я. — Она перенесла шок.

— Вы сделали укол?

— Да.

— Угу…

Индиец разговаривал и одновременно осматривал Анну: сердце, пульс, глаза, уши. Не исключено, что он был знающим человеком.

— Надо бы взять у нее кровь на сахар, так?

Я не понял, спрашивал ли он моего мнения или его вопрос был сугубо риторическим.

— Мы измерили сахар перед тем, как выехали сюда. Один сорок три. Не знаю, сколько было до того, как она… — Я готов был сказать «отключилась, упала в обморок, потеряла сознание», но в присутствии Анны сдержался.

Я заметил на бедре дочери голубоватое пятнышко и подумал о том, что родителей, наставляющих своим чадам синяки, судят и помещают под замок.

— Говорите, один сорок три, так?

— Да.

— Сейчас посмотрим.

Врач попросил, чтобы Анна дала ему руку, но та только помотала головой:

— Нет.

— Ну что ты, Анна. Доктор возьмет у тебя кровь на сахар и убедится, что все в порядке. Велика важность. Ты это делаешь по четыре раза в день.

Но важность была действительно велика, потому что Анна сдавала кровь на анализ четыре раза в день, а теперь ее просили сделать это в пятый, точнее в шестой, раз: ведь я делал анализ перед тем, как приехать сюда. Вдобавок дочь снова очутилась в больнице, где ей впервые сказали, что она — не как все, что ее тело гложет ужасная болезнь, которая может однажды убить. Не велика важность для врача, но только не для нее.

Тем не менее, Анна сидела в два ночи в смотровой комнате Еврейского госпиталя Лонг-Айленда, и врач должен был взять у нее кровь.

— Ну же, Анна, будь взрослой девочкой.

Я припомнил первые дни после возвращения дочери из больницы домой. Тогда приходилось упрашивать ее дать мне руку, не допросившись, брать самому. Грубое насилие предшествовало грубой боли. Я не сомневался, что творю худшее зверство на свете.

— Я сама, — прошептала она.

Интерн начал терять терпение: так много больных и так мало времени.

— Послушайте, мисс, нам необходимо…

— Она сказала, что сделает все сама, — перебил его я, вспомнив из первых дней ее болезни кое-что еще.

После того, как был поставлен диагноз, Анна две недели провела в больнице, где ее учили жить с этой штукой по имени «диабет». По больничным правилам пациента выписывали только после того, как он сумеет