похвастаться приглашением. Бал в академии Талисман был событием особенным, и готовились к нему загодя, будто к самому важному экзамену в жизни. Почти все мои подружки уже нашли себе кавалеров и теперь обсуждали, кто с кем пойдет, кто в каком платье будет и кто кого затмит.

Я, признаться, тоже не осталась без приглашений. Их набралось целых два. Первое пришло от Рафаэля Дюпре — красивого, самоуверенного парня с факультета артефакторики, который имел репутацию покорителя сердец и, кажется, воспринимал каждую студентку как личный вызов.

Второе приглашение прислал Тобиас Марш — тихий и незаметный отличник с нашего же факультета призыва, который краснел каждый раз, когда я проходила мимо. Видимо, он долго собирался с духом, прежде чем решиться на такой шаг, и я даже испытала что-то вроде уважения к его смелости. Но идти с ним на бал я тоже не собиралась.

Лейси уже в пятый раз примеряла перед зеркалом нежно-голубое платье, и по-прежнему ей оно очень шло, перепроверять вовсе не требовалось.

— Ну что, решила, с кем идешь? — спросила она, поправляя кружево на рукаве. — С Рафаэлем или с Тобиасом?

Я передернула плечами.

— Ни с тем, ни с другим. И вообще, с чего все взяли, что на бал непременно нужно идти с кем-то? Почему обязательно с кавалером? Я вполне могу прийти одна. Постою у колонны, послушаю музыку, съем пирожное. По-моему, отличный план.

Лейси перестала крутиться перед зеркалом и уставилась на меня долгим взглядом.

— Ты явно влюбилась, — заявила она тоном, не допускающим возражений.

— Вот еще! — Я вспыхнула и развернулась к ней так резко, что чуть не смахнула со стола оба приглашения. — Делать мне больше нечего — только в кого-то влюбляться! Я вообще теперь сосредоточена исключительно на учебе. И думаю сделать неплохую магическую карьеру!

Точнее, мне придется ее сделать — я ведь пообещала своему фамильяру!

— Точно влюбилась, — подруга сделала из моих слов очень странный вывод.

Наконец день бала настал. Меня он не очень радовал. Какой смысл от веселья, если тот, о ком я думаю с утра до вечера, сейчас торчит где-то на краю географии. И вообще, скорее всего мы никогда больше не увидимся. Прекрасное оформление зала, музыка, нарядные студенты и студентки — все это не производило на меня хоть сколько-нибудь сильного впечатления.

И вдруг я увидела кое-что удивительное.

В дальнем конце зала, у высокой арки, ведущей в галерею, стоял человек, удивительно похожий на магистра Монтевера. Я замерла, не донеся бокал до губ, и прищурилась, вглядываясь. Нет, не похожий. Это был он — совершенно точно он: та же осанка, та же манера чуть склонять голову, слушая собеседника, тот же знакомый профиль. Он стоял вполоборота ко мне, разговаривал с кем-то из студентов, и на губах его играла легкая, едва заметная улыбка.

Сердце упало в пятки, а потом подскочило обратно и заколотилось невероятно громко. Я стояла и не могла отвести взгляд, пытаясь осознать, что он здесь, в академии, на балу — а не на краю света.

Я не решалась подойти. Что сказать? Пока я мучительно подбирала слова и пыталась унять предательскую дрожь в коленях, он вдруг обернулся, заметил меня — и, коротко попрощавшись с собеседником, направился прямо ко мне.

Я видела, как он идет сквозь толпу — высокий, в с темном камзоле, который сидел на нем безупречно, как все, что он носил. С каждым его шагом я чувствовала, как краска заливает мои щеки, а потом отступает, оставляя после себя бледность. К тому моменту, когда он остановился передо мной, я, кажется, успела сменить все возможные оттенки.

— Ваше исследование закончилось? Вы… вы решили вернуться к преподаванию?

Он усмехнулся.

— Преподавание? Ни за что! Мне хватило недели, чтобы понять, что это не мое. — Он покачал головой с выражением искреннего ужаса, который, впрочем, показался мне слегка наигранным. — Это худшая работа в мире, и никто меня никогда не заставит снова тратить свое время на студентов.

Я растерянно заморгала, пытаясь понять, шутит он или говорит всерьез.

— Тогда что вы здесь делаете?

Он выдержал короткую паузу — ровно такую, чтобы я успела занервничать, — и ответил, глядя мне прямо в глаза:

— Видите ли, я сам когда-то учился в этой академии. Так что я прекрасно знаю, какое значение здесь придается балам. И я не мог упустить возможность потанцевать с вами.

Потанцевать со мной?

Серьезно? То есть он оставил свое важнейшее исследование и проделал такой долгий путь, ради меня? Это никак не укладывалось в голове!

Он протянул мне руку, я вложила свою ладонь в его — пальцы у него оказались теплыми и сухими, а прикосновение вышло неожиданно бережным, словно он боялся спугнуть этот момент неосторожным движением, — и позволила увести себя в самый центр зала.

Оркестр как раз взял первые ноты новой мелодии, и по залу поплыл вальс — плавный, тягучий, с бархатным звучанием виолончелей. Моя рука сама собой легла ему на плечо, и я вдруг остро ощутила все сразу: тепло его тела под тканью с, легкий запах сандалового дерева, такой знакомый по тем бесконечным плащам, которые он мне выдавал, и его взгляд, устремленный на меня, — глубокий, темный, в котором огни бала отражались, как звезды в ночном небе.

Мы сделали первый шаг — и мир вокруг перестал существовать.

Казалось, будто музыка была живым существом, которое подхватило нас и понесло, — легко, плавно, без единого неверного движения. Его ладонь на моей талии была теплой и надежной, и от этого легкого, почти невесомого прикосновения у меня по спине бежали мурашки.

Я подняла глаза — и встретилась с его взглядом.

Он смотрел на меня не так, как прежде. Не было больше ни профессорской строгости, ни насмешливого прищура, ни холодной оценивающей отстраненности. Он смотрел так, будто видел меня впервые — и одновременно знал меня всю жизнь.

Так мы и танцевали — танец за танцем, а еще ели вкуснейшее мороженое, я рассказывала о своей практике, а Эрдан (теперь, когда он больше не был моим преподавателем, я могла называть его так) — о своем исследовании. И вот еще что — мне было совершенно безразлично, что обо всем этом напишет «Сплетник»!

Эпилог

Каникулы наступили как-то вдруг — еще вчера я сдавала последний зачет, волновалась, готовилась, а сегодня уже стояла посреди центрального зала академии с чемоданом в одной руке и счастливым грифоном на плече. Фамильяр то и дело расправлял крылья, ерзал и всем своим видом выражал крайнюю степень