Она задержалась у двери, посмотрела на меня еще раз и впервые за утро постучала по дереву костяшками пальцев, хотя уже выходила.

— Я зайду позже, Корбин.

Она вышла, мягко прикрыв дверь.

Пожалуй, первый разговор с матерью прошел лучше, чем мог. Теперь осталось побеседовать с отцом в его кабинете.

Глава 8

Я решил идти сам.

Не ждать, пока отец закончит письмо, отдаст распоряжения и пустит по дому удобную версию случившегося, которая потом сама разойдется по нужным людям. Не хочу услышать: «Ты прав, Корбин, но теперь уже поздно что-то менять».

Сегодня двигаться было легче.

Левая ступня все еще казалась немного онемевшей, но стояла твердо. Плечо после вчерашнего падения начало болеть сильнее, когда я повернулся к краю кровати, но эта боль не пугала: синяк, возможно, потянутая мышца, ничего больше. Голова оставалась тяжелой, но не болела.

Я накинул на плечи плед. Он объяснит бледность, медленную походку и осторожные движения. Слабый сын после тяжелого отката идет к отцу — в этом нет ничего странного, если держаться уверенно и не давать слугам лишнего повода для беспокойства.

В коридоре уже было светлее, слуги уже открыли ставни, а кое-где и окна. Воздух пах свежим воском, хлебом из кухни и углем, который только разгорался в каминах снизу. Где-то звенела посуда, за закрытой дверью кто-то негромко диктовал список покупок. Внизу хлопнула створка, затем послышались быстрые шаги. Дом Даллосов просыпался не как жилой дом, а как маленькое учреждение.

Особняк оказался слишком большим для меня. Здесь было слишком много пространства, слишком много людей, слишком много дверей, за которыми кто-то работал, чтобы семья ни в чем не нуждалась.

Мне было неуютно от мысли, что мое утреннее движение по коридору уже становится частью общественного достояния: кто-то увидел меня, кто-то поклонился. Кто-то решит, докладывать ли старшей горничной, что хозяйский сынок выбрался из комнаты, кто-то передаст полусловом дальше по цепочке другим слугам.

Две служанки заметили меня у поворота и торопливо поклонились.

— Я к отцу, — спокойно сказал я, не останавливаясь. — Не нужно никого звать.

Они переглянулись, но не бросились за матерью, и я дошел до кабинета без остановки, хотя к концу коридора плечи под пледом уже вспотели, а левая нога чуть потяжелела.

У двери отца стоял лакей средних лет. Имя всплыло через секунду, не сразу, будто память Корбина лениво достала нужную карточку из дальнего ящика. Марсден.

Он служил Даллосам давно, и черный сюртук, идеально подогнанный и дорогой, сидел на нем безупречно. Казалось, мужчина родился в нем.

— Господин Корбин, — произнес он, слегка наклонив голову. — Лорд Эдвин занят письмами. Доложить о вас?

— Да. Скажи, что я хочу поговорить о письме Вейрам и о версии вчерашнего испытания.

Марсден не переспросил, не удивился. Лакей открыл дверь, вошел и закрыл ее за собой.

Я остался в коридоре.

Стоять оказалось тяжело. В движении слабость распределялась по шагам, а здесь навалилась сразу, заставляя перенести вес на правую ногу и дать левой отдых. Я облокотился плечом на стену.

Марсден вернулся через минуту.

— Лорд Эдвин примет вас.

Кабинет отца пах бумагой, табаком и пеплом из холодного камина.

В отличие от моей комнаты, здесь не было излишней мягкости. Темное дерево, тяжелый письменный стол, прямые кресла, шкафы со стеклянными дверцами, за которыми стояли книги учета, отчеты, стопки писем и футляры с печатями. На стене висела карта города (я отметил, что потом ее надо рассмотреть внимательнее). На ней были пометки: расположение Арки, склады, железнодорожная ветка, городские ворота, кварталы Домов, несколько цветных линий вдоль главных улиц и небрежные пометки у речного района. Это была не декоративная карта, не почти не нужная карта, которую любят вешать на стену в кабинетах географии и используют трижды за год, а постоянно используемый инструмент.

Отец сидел за столом. Перед ним лежали три раскрытых листа, чернильница, песочница для просушки, нож для бумаги и маленькая серебряная печать Даллосов. Когда я вошел, он что-то писал, но отложил перо и внимательно посмотрел на мое лицо, затем на плед и на руку, которой я почти незаметно придерживал край ткани у груди.

— Разве ты не должен быть в постели?

— Вероятно.

— Я был уверен, что Варрен запретил нагрузку.

— Верно, отец, он запретил боевые техники и лишнюю нагрузку. Дойти до кабинета, чтобы обсудить письмо, пока оно не ушло, — не нагрузка, а вопрос разумной срочности.

Отец смотрел на меня нечитаемо.

— Твоя мать уже говорила со мной.

— Значит, ты понимаешь, зачем я пришел?

— Понимаю, — ответил он. — Ну и что? Я не думаю, что переписка между Домами является предметом детского утверждения.

Вот она, стена привычного порядка. Отец не груб, не желает поставить меня на место одним окриком. Просто он уверен, что каждый находится в своей роли, и роль больного пятнадцатилетнего сына не включает участие в письмах Дома. Более того — даже относительно здоровому Корбину этого не разрешали.

Мне хотелось возразить, но я слишком хорошо чувствовал, что эти эмоции не мои.

Я без разрешения сел в кресло напротив стола. Не хотел, чтобы это выглядело вызовом, просто стоять дальше было неразумно, а утомиться до дрожи посреди разговора не хотелось. Отец заметил это, но никак не прокомментировал.

— Я не прошу права утверждать письма Дома. Я хочу узнать версию правды, которую ты скажешь остальным. С которой мне потом придется жить. Это разные вещи.

Эдвин посмотрел на меня внимательнее.

— Ты разговариваешь иначе. Более разумно, что ли.

— Возможно, вчерашний день дал много поводов подумать.

Он взял верхний лист.

— Вейрам не будет отправлен отчет о твоем испытании, это было бы неосмотрительно. Мы направим им короткое письмо, где сообщим, что из-за переусердствования на испытании и последующей рекомендации лекаря ты временно не будешь присутствовать на ближайших визитах, занятиях и светских встречах. Если они пожелают узнать больше, ответим, что произошел откат после перегрузки.

— А для общественности?

Он отложил лист.

— Для общественности не будет никакой версии.

Я безрадостно улыбнулся.

— У общественности всегда есть версии, отец.

На его лице впервые за сутки проступили эмоции: он скривился и раздраженно посмотрел на меня. Это даже порадовало, приятнее знать, что он не каменный.

— Ты слишком рано начал считать себя знатоком Дома!

— Меня вчера видели все, отец. Слуги знают, что мне стало плохо,. Если вы не дадите